Однако яйцо только становилось всё больше и больше и всё больше походило на человека: когда до него оставалось несколько ярдов, Алиса увидела, что у него есть глаза, нос и рот, а когда подошла совсем близко, ясно разглядела, что это не кто иной, как сам ШАЛТАЙ-БОЛТАЙ. «Это не может быть никто другой! — сказала она себе. — Я в этом так уверена, будто у него на лице написано его имя».
На таком огромном лице его можно было бы запросто написать хоть сто раз. Шалтай-Болтай сидел, скрестив ноги по-турецки, на самом верху высокой стены — такой узкой, что Алиса только диву давалась, как он удерживает равновесие, — и, поскольку глаза его были неподвижно устремлены в противоположную сторону и он не обращал на неё ни малейшего внимания, она решила, что это, наверно, всё-таки чучело.
— И до чего же он похож на яйцо! — сказала она вслух, стоя с протянутыми руками, чтобы его поймать, потому что каждую минуту ждала, что он свалится.
— Очень обидно, — сказал Шалтай-Болтай после долгого молчания, глядя в сторону от Алисы, — когда тебя называют яйцом… Очень!
— Я сказала, что вы похожи на яйцо, сэр, — мягко объяснила Алиса. — А некоторые яйца, знаете, очень красивые, — добавила она, надеясь превратить своё замечание во что-то вроде комплимента.
— Некоторые, — сказал Шалтай-Болтай, по обыкновению глядя в сторону, — соображают не больше младенца!
Алиса не знала, что на это ответить: это было совсем не похоже на разговор, подумала она, ведь он ничего не говорил ей самой; его последнее замечание было явно обращено к дереву. И она стояла и тихонько повторяла про себя:
— Шалтай-Болтай на стенке сидел, Шалтай-Болтай с размаху слетел. И все королевские кони, и все королевские слуги Не смогли Шалтая-Болтая обратно на место водрузить, несмотря на все свои потуги.
— Последняя строчка для стихов слишком длинная, — добавила она почти вслух, забыв, что Шалтай-Болтай её услышит.
— Нечего стоять тут и болтать сама с собой, — сказал Шалтай-Болтай, впервые взглянув на неё, — скажи-ка лучше, как тебя зовут и зачем пришла.
— Меня зовут Алиса, но…
— Довольно глупое имя! — нетерпеливо перебил Шалтай-Болтай. — Что оно значит?
— А разве имя должно что-то значить? — с сомнением спросила Алиса.
— Конечно, должно, — сказал Шалтай-Болтай, коротко рассмеявшись. — Моё имя означает, какой я формы, — и форма, между прочим, отличная, красивая. А с таким именем, как у тебя, можно быть почти какой угодно формы.
— Почему вы сидите здесь совсем один? — спросила Алиса, не желая затевать спор.
— Да потому, что со мной никого нет! — воскликнул Шалтай-Болтай. — Ты думала, я не знаю ответа на эту загадку? Загадай другую.
— Вам не кажется, что внизу, на земле, вам было бы безопаснее? — продолжала Алиса, вовсе не собираясь загадывать новую загадку, а просто от доброго сердца беспокоясь за это странное существо. — Стена ведь такая узкая!
— До чего же лёгкие загадки ты загадываешь! — проворчал Шалтай-Болтай. — Конечно, не кажется! Да если я когда-нибудь и свалюсь — что совершенно исключено, — но если бы свалился… — Тут он поджал губы и принял такой торжественный и величественный вид, что Алиса едва удержалась от смеха. — Если бы я свалился, — продолжал он, — Король обещал мне — из собственных уст, — что… что…
— Пришлёт всех своих коней и всех своих слуг, — довольно опрометчиво перебила Алиса.
— Ну, знаешь, это уж слишком! — закричал Шалтай-Болтай, вдруг рассвирепев. — Ты подслушивала под дверями… и за деревьями… и в печных трубах… а то откуда бы тебе знать!
— Честное слово, нет! — очень мягко сказала Алиса. — Это написано в книжке.
— А, ну что ж! В книжках такое пишут, — сказал Шалтай-Болтай уже спокойнее. — Это у вас называется история Англии, вот что это такое. А ну-ка посмотри на меня хорошенько! Я тот, кто разговаривал с самим Королём, вот так-то; авось другого такого ты никогда и не увидишь; и чтобы ты знала, что я не гордый, можешь пожать мне руку! И, улыбнувшись чуть ли не до ушей, он наклонился вперёд (и при этом едва не свалился со стены) и протянул Алисе руку. Она взяла её и посмотрела на него с некоторым беспокойством. «Если он улыбнётся ещё шире, уголки рта сойдутся у него на затылке, — подумала она, — и тогда не знаю, что станет с его головой! Боюсь, она отвалится!»
— Да, всех своих коней и всех своих слуг, — продолжал Шалтай-Болтай. — Они бы меня в одну минуту подняли, уж будь уверена! Однако разговор у нас идёт слишком быстро: давай вернёмся к предпоследнему замечанию.
— Боюсь, я его не совсем помню, — очень вежливо сказала Алиса.
— В таком случае начнём сначала, — сказал Шалтай-Болтай, — и теперь моя очередь выбирать тему… («Он говорит об этом, будто это игра!» — подумала Алиса.) — Так вот тебе вопрос. Сколько, ты сказала, тебе лет?
Алиса быстро подсчитала и сказала: «Семь лет и шесть месяцев».
— Неправильно! — торжествующе воскликнул Шалтай-Болтай. — Ничего подобного ты не говорила!
— Я думала, вы спросили: «Сколько тебе лет?» — пояснила Алиса.
— Если бы я это имел в виду, я бы так и сказал, — ответил Шалтай-Болтай.
Алисе не хотелось затевать новый спор, и она ничего не сказала.
— Семь лет и шесть месяцев! — задумчиво повторил Шалтай-Болтай. — Неудобный какой-то возраст. Вот если бы ты спросила моего совета, я бы сказал: «Остановись на семи», — но теперь уже поздно.
— Я никогда не спрашиваю советов, как мне расти, — возмутилась Алиса.
— Гордость не позволяет? — осведомился тот.
От такого предположения Алиса возмутилась ещё больше. «Я хочу сказать, — пояснила она, — что в одиночку никто не может перестать становиться старше».
— В одиночку, может, и не может, — сказал Шалтай-Болтай, — а вот вдвоём — вполне. При надлежащей помощи ты могла бы остановиться на семи.
— Какой у вас красивый пояс! — вдруг заметила Алиса.
(С разговорами о возрасте, решила она, пора было кончать; и если уж они в самом деле выбирают темы по очереди, то теперь её очередь.) «Вернее, — поправилась она, подумав, — красивый галстук, хотела я сказать… нет, пояс, то есть… Ой, простите!» — в смятении добавила она, потому что Шалтай-Болтай, судя по всему, смертельно обиделся, и ей уже захотелось, чтобы она не выбирала этой темы. «Знать бы только, — подумала она про себя, — где у него шея, а где талия!»
Шалтай-Болтай явно очень рассердился, хотя минуту-другую ничего не говорил. А когда наконец заговорил, то глухо зарычал.
— Это… в высшей… степени… досадно, — произнёс он наконец, — когда человек не отличает галстук от пояса!
— Я знаю, что это очень невежественно с моей стороны, — сказала Алиса так смиренно, что Шалтай-Болтай смягчился.
— Это галстук, дитя моё, и, как ты справедливо заметила, красивый. Это подарок Белого Короля и Королевы. Вот так-то!
— Правда? — сказала Алиса, очень довольная, что всё-таки выбрала удачную тему.
— Они мне его подарили, — задумчиво продолжал Шалтай-Болтай, закинув ногу на ногу и обхватив колено руками, — они мне его подарили… как подарок на не-день-рождения.
— Простите? — недоумённо сказала Алиса.
— А я и не обижаюсь, — сказал Шалтай-Болтай.
— Я хотела спросить: что такое подарок на не-день-рождения?
— Подарок, который дарят, когда у тебя не день рождения, разумеется.
Алиса немножко подумала. «Мне больше всего нравятся подарки на день рождения», — сказала она наконец.
— Ты сама не понимаешь, что говоришь! — вскричал Шалтай-Болтай. — Сколько дней в году?
— Триста шестьдесят пять, — сказала Алиса.
— А сколько у тебя дней рождения?
— Один.
— А если от трёхсот шестидесяти пяти отнять один, сколько останется?
— Триста шестьдесят четыре, конечно.
Шалтай-Болтай посмотрел на неё с сомнением. «Я бы предпочёл увидеть это на бумаге», — сказал он.
Алиса не смогла сдержать улыбки; она достала записную книжку и решила для него пример:
365 1 ___ 364 __
Шалтай-Болтай взял книжку и внимательно в неё вгляделся. «Кажется, всё сделано правильно…» — начал он.
— Вы держите её вверх ногами! — перебила Алиса.
— И верно! — весело сказал Шалтай-Болтай, когда она перевернула для него книжку. — То-то мне показалось, что выглядит это как-то странно. Так вот, как я говорил, кажется, всё сделано правильно — хотя как следует проверить у меня сейчас нет времени, — и это доказывает, что есть триста шестьдесят четыре дня, когда ты можешь получать подарки на не-день-рождения…
— Конечно, — сказала Алиса.
— И только один — для подарков на день рождения, понимаешь ли. Вот тебе и слава!
— Я не понимаю, что вы называете «славой», — сказала Алиса.
Шалтай-Болтай презрительно улыбнулся. «Конечно, не понимаешь — пока я тебе не объясню. Я хотел сказать: „Вот тебе довод, что славно уложит тебя на обе лопатки!“»
— Но «слава» вовсе не значит «довод, что славно уложит на обе лопатки», — возразила Алиса.
— Когда я беру слово, — довольно презрительно сказал Шалтай-Болтай, — оно означает ровно то, что я хочу, чтобы оно означало, — ни больше ни меньше.
— Вопрос в том, — сказала Алиса, — можно ли заставить слова означать столько разных вещей.
— Вопрос в том, — сказал Шалтай-Болтай, — кто здесь хозяин. Вот и всё.
Алиса была так озадачена, что ничего не смогла ответить, и через минуту Шалтай-Болтай заговорил снова. «С характером они, некоторые, — особенно глаголы: эти самые гордые; с прилагательными делай что хочешь, а вот с глаголами — нет; впрочем, я со всей этой компанией управляюсь! Непроницаемость! Вот что я скажу!»
— Скажите, пожалуйста, — попросила Алиса, — что это значит?
— Вот теперь ты говоришь как разумный ребёнок, — сказал Шалтай-Болтай с очень довольным видом. — Под «непроницаемостью» я имел в виду, что с этой темой мы покончили и что неплохо было бы тебе сообщить, что ты намерена делать дальше, поскольку, полагаю, ты не собираешься торчать здесь до конца своих дней.
— Многовато смысла для одного слова, — задумчиво сказала Алиса.
— Когда я заставляю слово так много работать, — сказал Шалтай-Болтай, — я всегда доплачиваю ему сверхурочные.
— О! — сказала Алиса. Больше она ничего не могла сказать — так она была озадачена.
— Ах, посмотрела бы ты, как они собираются вокруг меня субботним вечером, — продолжал Шалтай-Болтай, важно покачивая головой из стороны в сторону, — за жалованьем, понимаешь ли.
(Алиса не решилась спросить, чем он им платит; так что, сами видите, рассказать вам этого я не могу.)
— Вы, кажется, очень ловко объясняете слова, сэр, — сказала Алиса. — Не будете ли вы так добры растолковать мне стихотворение под названием «Бармаглот»?
— А ну, послушаем, — сказал Шалтай-Болтай. — Я могу объяснить все стихи, какие только были сочинены, — и порядочно таких, которые ещё не сочинены.
Это звучало весьма обнадёживающе, и Алиса прочла первую строфу:
Шкворчерело. Юрклизкие барсявки Волчились в перезади и сверлели; Совсем худоги были ощипавки, Издомны хрюнды все мычихсвистели.
— Для начала хватит, — перебил её Шалтай-Болтай, — трудных слов тут предостаточно. «Шкворчерело» значит четыре часа пополудни: уже вечереет, а на сковородках начинает шкворчать обед.
— Очень хорошо, — сказала Алиса. — А «юрклизкие»?
— Ну, «юрклизкие» — это «юркие и склизкие». «Юркий» — всё равно что «проворный». Понимаешь, это как чемодан: два смысла упакованы в одно слово.
— Теперь понимаю, — задумчиво заметила Алиса. — А кто такие «барсявки»?
— Ну, «барсявки» — это вроде барсуков… они немного похожи на ящериц… и немного на штопоры.
— Наверное, на вид это очень странные существа.
— Что есть, то есть, — сказал Шалтай-Болтай. — А ещё они вьют гнёзда под солнечными часами, а ещё питаются сыром.
— А что такое «волчиться» и «сверлеть»?
— «Волчиться» — это вертеться и вертеться волчком, как гироскоп. «Сверлеть» — проделывать дырки, как сверло.
— А «перезадь» — это, наверное, лужайка вокруг солнечных часов? — сказала Алиса, сама дивясь своей сообразительности.
— Ну конечно. Потому она и называется «перезадь», что тянется далеко вперёд и далеко назад…
— И далеко в обе стороны, — добавила Алиса.
— Именно так. Дальше: «худоги» — это «худы и убоги» (вот тебе ещё один чемодан). А «ощипавка» — это такая тощая, облезлая птица, у которой перья торчат во все стороны, — вроде живой швабры.
— А «издомны хрюнды»? — спросила Алиса. — Боюсь, я доставляю вам столько хлопот.
— Ну, «хрюнд» — это такая зелёная свинка, а вот насчёт «издомны» я не уверен. Думаю, это сокращённое «из дому»: то есть они, понимаешь ли, сбились с дороги.
— А что значит «мычихсвистели»?
— Ну, «мычихсвистеть» — это что-то среднее между мычанием и свистом, а посередине вроде как чих; впрочем, может, ты и сама это услышишь — вон там, в лесу, — и, раз услышав, будешь вполне довольна. А кто это тебе читал такие трудные вещи?
— Я прочла это в книжке, — сказала Алиса. — А ещё мне читали стихи, куда проще этих, — кажется, это был Труляля.
— Что до стихов, — сказал Шалтай-Болтай, простирая одну из своих огромных ручищ, — то читать стихи я умею не хуже других, если уж до этого дойдёт…
— Ой, пусть не доходит! — поспешно сказала Алиса в надежде, что он так и не начнёт.
— Стихотворение, которое я прочту, — продолжал он, не обратив внимания на её слова, — написано исключительно для твоего удовольствия.
Алиса почувствовала, что в таком случае ей и правда следует послушать; она села и довольно уныло сказала: «Спасибо».
— Зимой, когда поля белы, Пою, чтоб веселилась ты —
— …только я её не пою, — пояснил он.
— Вижу, что не поёте, — сказала Алиса.
— Если ты видишь, пою я или нет, значит, глаза у тебя зорче, чем у многих, — сурово заметил Шалтай-Болтай. Алиса промолчала.
— Весною, в зелени лесов, Я объясню значенье слов.
— Большое спасибо, — сказала Алиса.
— А летом, в длинные деньки, Поймёшь, быть может, смысл строки;
А в листопад, осенним днём, Ты запиши её пером.
— Запишу, если до тех пор не забуду, — сказала Алиса.
— Незачем всё время отпускать такие замечания, — сказал Шалтай-Болтай, — они бестолковые и меня сбивают.
— Я рыбам весточку послал: «Вот что хочу!» — я им сказал.
И рыбки малые морей Ответ прислали мне скорей.
А рыбки отвечали так: «Не выйдет, сэр, никак, так как…»
— Боюсь, я не совсем понимаю, — сказала Алиса.
— Дальше будет легче, — ответил Шалтай-Болтай.
— Я им опять послал сказать: «Вам лучше будет исполнять».
С ухмылкой рыбы мне в ответ: «Ну и характер — спасу нет!»
Я им твердил и раз, и два — Не впрок советы и слова.
Я взял котёл большой и новый, Для дела моего готовый.
Сердечко — прыг! И бух! — так звонко; Котёл наполнил я в колонке.
Тут кто-то мне пришёл сказать: «А рыбки улеглись в кровать».
Сказал я прямо, без затей: «Так разбуди их вновь, скорей!»
Я говорил и громко, ясно, И прямо в ухо — громогласно!
Повторяя эту строфу, Шалтай-Болтай чуть не сорвался на визг, и Алиса с содроганием подумала: «Ни за что на свете не хотела бы я быть этим гонцом!»
— Но был он важен, горд и строг; Сказал: «Не ори! Не оглох!»
И был он строг, и горд, и важен; Сказал: «Пошёл бы, если б даже…»
Я с полки штопор взял — и сам Пошёл будить их по домам.
Когда же дверь была закрыта, Тянул, толкал, стучал сердито.
А раз закрыта всё равно, Я ручку стал крутить, но…
Наступила долгая пауза.
— И это всё? — робко спросила Алиса.
— Всё, — сказал Шалтай-Болтай. — До свидания.
Это было несколько неожиданно, подумала Алиса; но после такого недвусмысленного намёка, что ей пора уходить, оставаться было бы, пожалуй, не очень вежливо. Поэтому она встала и протянула руку. «До свидания, до новой встречи!» — сказала она как можно бодрее.
— Если мы и встретимся, я тебя не узнаю, — недовольно ответил Шалтай-Болтай, протягивая ей для пожатия один палец, — ты точь-в-точь такая же, как все.
— Вообще-то узнают обычно по лицу, — задумчиво заметила Алиса.
— Вот на это я и жалуюсь, — сказал Шалтай-Болтай. — Лицо у тебя такое же, как у всех: два глаза — вот так… — (он отметил большим пальцем их места в воздухе) — нос посередине, рот снизу. Всегда одно и то же. Вот если бы у тебя, скажем, оба глаза были по одну сторону носа — или рот на макушке, — тогда другое дело, это бы помогло.
— Это было бы некрасиво, — возразила Алиса. Но Шалтай-Болтай только закрыл глаза и сказал: «Сначала попробуй, а потом суди».
Алиса подождала минутку — не заговорит ли он снова, но он так и не открыл глаз и больше не обращал на неё никакого внимания; тогда она ещё раз сказала: «До свидания!» — и, не получив ответа, тихонько пошла прочь; но по дороге никак не могла удержаться и всё говорила себе: «Из всех неудовлетворительных…» (она повторила это вслух: такое длинное слово было очень утешительно произносить) «…из всех неудовлетворительных людей, каких я только встречала…» Закончить фразу ей так и не удалось, потому что в этот миг тяжкий грохот потряс лес из конца в конец.
