Через несколько часов дорога стала неровной, и идти сделалось так трудно, что Страшила то и дело спотыкался о жёлтые кирпичи, которые здесь лежали очень неровно. А иногда кирпичи и вовсе были разбиты или их совсем не было, и оставались ямы, через которые Тото перепрыгивал, а Дороти их обходила. Ну а Страшила, у которого не было мозгов, шагал прямо вперёд, проваливался в ямы и растягивался во весь рост на твёрдых кирпичах. Впрочем, ему никогда не было больно, и Дороти поднимала его и снова ставила на ноги, а он вместе с ней весело смеялся над своей неудачей.
Фермы здесь были ухожены куда хуже, чем те, что остались позади. Домов и фруктовых деревьев стало меньше, и чем дальше они шли, тем мрачнее и пустыннее становилась местность.
В полдень они сели у обочины, возле маленького ручья, и Дороти открыла корзинку и достала хлеб. Она предложила кусок Страшиле, но он отказался.
— Я никогда не бываю голоден, — сказал он, — и это большая удача, потому что рот у меня только нарисованный, и если прорезать в нём дырку, чтобы я мог есть, то солома, которой я набит, вылезет наружу, а это испортит форму моей головы.
Дороти сразу поняла, что это правда, поэтому только кивнула и продолжала есть свой хлеб.
— Расскажи мне что-нибудь о себе и о стране, откуда ты пришла, — попросил Страшила, когда она закончила обедать. И она рассказала ему всё про Канзас, и про то, какое там всё серое, и про то, как циклон принёс её в эту удивительную Страну Оз.
Страшила внимательно слушал, а потом сказал: «Не могу понять, почему тебе хочется покинуть эту прекрасную страну и вернуться в сухое серое место, которое ты называешь Канзасом».
— Это потому, что у тебя нет мозгов, — ответила девочка. — Какими бы унылыми и серыми ни были наши дома, мы, люди из плоти и крови, лучше будем жить там, чем в любой другой стране, пусть даже самой прекрасной. Нет места лучше дома.
Страшила вздохнул.
— Конечно, я не могу этого понять, — сказал он. — Если бы ваши головы были набиты соломой, как моя, вы бы, наверное, все жили в красивых местах, и тогда в Канзасе совсем не осталось бы людей. Канзасу повезло, что у вас есть мозги.
— Расскажешь мне какую-нибудь историю, пока мы отдыхаем? — спросила девочка.
Страшила укоризненно посмотрел на неё и ответил:
— Моя жизнь была такой короткой, что я, право, совсем ничего не знаю. Меня сделали только позавчера. Что творилось на свете до того, мне совершенно неизвестно. К счастью, когда фермер делал мою голову, он одним из первых делом нарисовал мне уши, так что я слышал всё, что происходит вокруг. С ним был ещё один Жевун, и первое, что я услышал, были слова фермера: «Как тебе эти уши?»
— «Они кривые», — ответил другой.
— «Ничего, — сказал фермер. — Всё равно это уши», — и это была чистая правда.
— «Теперь я сделаю глаза», — сказал фермер. И он нарисовал мне правый глаз, и как только глаз был готов, я обнаружил, что с огромным любопытством смотрю на фермера и на всё вокруг, ведь я впервые увидел мир.
— «Довольно красивый глаз, — заметил Жевун, который смотрел, как работает фермер. — Синяя краска — самый подходящий цвет для глаз».
— «Пожалуй, другой я сделаю чуть побольше», — сказал фермер. И когда второй глаз был готов, я стал видеть гораздо лучше, чем прежде. Потом он сделал мне нос и рот. Но я ничего не говорил, потому что тогда ещё не знал, для чего нужен рот. Мне было очень интересно смотреть, как они делают моё туловище, руки и ноги; а когда наконец приладили голову, я почувствовал себя очень гордым, потому что решил, что я ничем не хуже любого другого человека.
— «Этот малый мигом распугает ворон, — сказал фермер. — Он совсем как человек».
— «Да ведь он и есть человек», — сказал другой, и я был с ним совершенно согласен. Фермер отнёс меня под мышкой на кукурузное поле и посадил на высокий шест, где ты меня и нашла. Вскоре он и его приятель ушли и оставили меня одного.
— Мне не понравилось, что меня вот так бросили. Поэтому я попытался пойти за ними. Но ноги мои не доставали до земли, и мне пришлось остаться на этом шесте. Одиноко мне жилось, ведь мне не о чем было думать — меня сделали так недавно. На кукурузное поле прилетало много ворон и других птиц, но, едва завидев меня, они улетали прочь, думая, что я Жевун; и это мне нравилось, и я чувствовал себя очень важной персоной. Но вот однажды рядом со мной пролетал старый ворон; он внимательно оглядел меня, уселся мне на плечо и сказал:
— «Неужели этот фермер думал провести меня так неуклюже? Любая ворона, у которой есть хоть капля разума, увидит, что ты просто набит соломой». Потом он спрыгнул к моим ногам и наелся кукурузы вволю. Другие птицы, увидев, что я не причинил ему никакого вреда, тоже прилетели клевать кукурузу, так что вскоре вокруг меня собралась огромная стая.
— Мне стало от этого грустно, потому что выходило, что пугало из меня всё-таки не такое уж хорошее; но старый ворон утешил меня и сказал: «Будь у тебя в голове мозги, ты был бы не хуже любого из них, а кое-кого и получше. Мозги — единственное, что стоит иметь на этом свете, всё равно, ворона ты или человек».
— Когда вороны улетели, я поразмыслил над этим и решил во что бы то ни стало раздобыть себе мозги. На моё счастье, пришла ты и сняла меня с шеста, и, судя по твоим словам, я уверен, что Великий Оз даст мне мозги, как только мы доберёмся до Изумрудного города.
— Надеюсь, что так, — серьёзно сказала Дороти, — раз уж тебе так хочется их получить.
— О да, очень хочется, — ответил Страшила. — Это так неприятно — знать, что ты дурак.
— Ну что ж, — сказала девочка, — пойдём. — И она отдала корзинку Страшиле.
Теперь вдоль дороги уже совсем не было изгородей, а земля была дикая и невспаханная. К вечеру они пришли к большому лесу, где деревья росли такие огромные и так тесно, что их ветви смыкались над дорогой из жёлтого кирпича. Под деревьями было почти темно, потому что ветви заслоняли дневной свет; но путники не остановились и пошли дальше в лес.
— Если эта дорога входит в лес, то она должна из него и выйти, — сказал Страшила, — а раз Изумрудный город на другом конце дороги, мы должны идти туда, куда она нас ведёт.
— Это всякий знает, — сказала Дороти.
— Конечно; потому-то и я это знаю, — ответил Страшила. — Если бы для того, чтобы до этого додуматься, нужны были мозги, я бы никогда такого не сказал.
Примерно через час совсем стемнело, и они брели, спотыкаясь, в темноте. Дороти ничего не видела, а вот Тото видел, потому что некоторые собаки очень хорошо видят в темноте; а Страшила заявил, что видит так же хорошо, как днём. Поэтому она взяла его под руку, и идти стало довольно сносно.
— Если увидишь какой-нибудь дом или место, где можно переночевать, — сказала она, — обязательно скажи мне, а то идти в темноте очень неудобно.
Вскоре после этого Страшила остановился.
— Я вижу справа от нас маленькую хижину, — сказал он, — из брёвен и веток. Пойдём туда?
— Да, конечно, — ответила девочка. — Я совсем выбилась из сил.
И Страшила повёл её между деревьями, пока они не добрались до хижины, а Дороти вошла и нашла в углу постель из сухих листьев. Она тут же легла и вместе с Тото вскоре крепко уснула. Страшила, который никогда не уставал, встал в другом углу и терпеливо ждал, пока наступит утро.
