Евриклея между тем, смеясь, поднялась наверх, чтобы сказать госпоже, что её милый муж вернулся домой. Старые колени её снова помолодели, и ноги стали проворны от радости, когда она подошла к госпоже и склонилась над её головою, чтобы заговорить с нею. «Проснись, Пенелопа, милое моё дитя, — воскликнула она, — и посмотри своими глазами на то, чего ты так давно желала. Одиссей наконец и вправду вернулся домой и перебил женихов, что столько бед чинили в его доме, поедая его достояние и обижая его сына».
— Добрая моя кормилица, — отвечала Пенелопа, — ты, верно, сошла с ума. Боги порою лишают разума весьма рассудительных людей, а глупых делают рассудительными. Так, должно быть, они поступили и с тобою; ведь ты всегда была женщиной разумной. Зачем ты так насмехаешься надо мною, когда у меня и без того довольно горя, — болтаешь такой вздор и будишь меня от сладкого сна, что овладел моими очами и сомкнул их? Никогда ещё я не спала так крепко с того дня, как мой бедный муж отправился в тот город со зловещим именем. Ступай назад в женский покой; если бы кто другой разбудил меня, чтобы принести такую нелепую весть, я прогнала бы её прочь с суровой бранью. А так тебя защитит твоя старость.
— Милое дитя моё, — отвечала Евриклея, — я не насмехаюсь над тобою. Истинная правда, как я тебе говорю, что Одиссей вернулся домой. Это он был тот чужеземец, с которым все они так дурно обходились в галерее. Телемах всё время знал, что он вернулся, но хранил тайну отца, чтобы тот мог отомстить всем этим нечестивцам.
Тогда Пенелопа вскочила со своего ложа, обвила руками Евриклею и заплакала от радости. «Но, милая кормилица, — сказала она, — объясни мне вот что: если он и вправду вернулся домой, как ты говоришь, как же он сумел один одолеть нечестивых женихов, когда их всегда было такое множество?»
— Меня там не было, — отвечала Евриклея, — и я не знаю; я только слышала, как они стонали, когда их убивали. Мы сидели, съёжившись и прижавшись друг к другу, в углу женского покоя за запертыми дверями, пока твой сын не пришёл за мною, потому что его послал отец. Тогда я нашла Одиссея стоящим над трупами, что лежали на земле вокруг него, один на другом. Ты бы порадовалась, если бы могла видеть, как он стоял там, весь забрызганный кровью и грязью, ни дать ни взять лев. Но теперь трупы все сложены грудой в воротной сторожке во внешнем дворе, а Одиссей развёл большой огонь, чтобы очистить дом серою. Он послал меня позвать тебя; так пойдём же со мною, чтобы вам обоим наконец быть счастливыми вместе; ибо теперь наконец исполнилось желание твоего сердца: твой муж вернулся домой и нашёл живыми и здоровыми и жену, и сына и отомстил в собственном доме женихам, которые так дурно с ним обходились.
— Милая кормилица, — сказала Пенелопа, — не ликуй так уверенно обо всём этом. Ты знаешь, как обрадовался бы всякий, увидев, что Одиссей вернулся домой, — а более всех я и сын, что родился у нас обоих; но то, что ты мне говоришь, не может быть правдой. Это какой-то бог разгневался на женихов за их великое нечестие и покончил с ними; ибо они не уважали никого на всём свете, ни богатого, ни бедного, кто к ним приходил, и пришли к дурному концу за своё беззаконие; а Одиссей погиб далеко от ахейской земли; никогда уже он не вернётся домой.
Тогда кормилица Евриклея сказала: «Дитя моё, что ты говоришь? Ты всегда была недоверчива и решила, что твой муж никогда не придёт, хотя он в доме, у своего собственного очага, в эту самую минуту. К тому же я могу дать тебе ещё одно доказательство: когда я мыла его, я заметила рубец, который оставил ему дикий кабан, и хотела рассказать тебе об этом, но он по своей мудрости не позволил мне и зажал мне рот руками; так пойдём со мною, и я заключу с тобою такой уговор: если я тебя обманываю, можешь предать меня самой жестокой смерти, какую только придумаешь».
— Милая кормилица, — сказала Пенелопа, — как ни мудра ты, едва ли тебе постичь замыслы богов. Всё же пойдём к моему сыну, чтобы мне увидеть трупы женихов и того мужа, что их убил.
С этими словами она сошла из своего верхнего покоя и, спускаясь, размышляла, держаться ли ей поодаль от мужа и расспросить его или же сразу подойти к нему и обнять его. Когда же она перешла каменный пол галереи, то села напротив Одиссея у огня, у стены, что под прямым углом [к той, через которую она вошла], а Одиссей сидел возле одного из опорных столбов, потупив взор, и ждал, что скажет ему его доблестная жена, когда увидит его. Долго сидела она молча, словно потерявшись в изумлении. То она смотрела ему прямо в лицо, то тотчас снова вводила её в заблуждение его жалкая одежда, и она не узнавала его, пока Телемах не стал её укорять и не сказал:
— Мать — но ты так жестока, что я не могу называть тебя этим именем, — зачем ты так сторонишься моего отца? Почему ты не сядешь рядом с ним, не заговоришь с ним и не станешь его расспрашивать? Ни одна другая женщина не вынесла бы сторониться мужа, когда он вернулся к ней после двадцати лет отсутствия и после того, как столько претерпел; но твоё сердце всегда было твёрдо, как камень.
Пенелопа отвечала: «Сын мой, я так потерялась в изумлении, что не нахожу слов ни чтобы спрашивать, ни чтобы отвечать. Я не могу даже взглянуть ему прямо в лицо. Всё же, если он и вправду Одиссей, вернувшийся в свой дом, мы со временем лучше поймём друг друга, ибо есть знаки, известные лишь нам двоим и скрытые от всех прочих».
Одиссей улыбнулся на это и сказал Телемаху: «Пусть твоя мать подвергнет меня какому угодно испытанию; скоро она сама всё для себя решит. Пока она отвергает меня и принимает за кого-то другого, потому что я покрыт грязью и на мне такая дурная одежда; давай же, однако, подумаем, что нам лучше всего делать дальше. Когда один человек убьёт другого — пусть даже такого, после которого не осталось бы многих друзей, готовых вступиться за него, — убийце всё равно приходится прощаться с близкими и бежать из страны; мы же перебили опору целого города, весь цвет юношества Итаки. Я хотел бы, чтобы ты обдумал это дело».
— Позаботься об этом сам, отец, — отвечал Телемах, — ибо говорят, что ты мудрейший советчик на свете и что нет другого смертного, кто мог бы сравниться с тобою. Мы последуем за тобою от всей души, и ты не увидишь, чтобы мы тебя подвели, пока хватит нашей силы.
— Я скажу, что, по-моему, будет лучше всего, — отвечал Одиссей. — Прежде всего вымойтесь и наденьте рубахи; велите и служанкам пойти в свой покой и одеться; а Фемий пусть заиграет на лире плясовой напев, чтобы, если люди снаружи услышат, или кто из соседей, или случится заметить это кому-нибудь, идущему по улице, они подумали, что в доме свадьба, и чтобы по городу не пошли слухи о смерти женихов прежде, чем мы успеем укрыться в лесах на моей собственной земле. А там мы решим, какой из путей, что дарует нам небо, покажется мудрейшим.
Так он сказал, и они сделали, как он велел. Сначала они вымылись и надели рубахи, а женщины тем временем нарядились. Потом Фемий взял лиру и пробудил во всех желание сладкой песни и величавой пляски. Дом огласился звуками пляски мужчин и женщин, и люди снаружи говорили: «Видно, царица наконец вышла замуж. Стыдно ей, что не стала она беречь достояние мужа, пока он не вернётся домой».
Так они говорили, но не знали, что произошло на самом деле. Старшая служанка Евринома омыла Одиссея в его собственном доме, умастила его и дала ему рубаху и плащ, а Афина сделала его выше и крепче прежнего; она также сделала густыми волосы на его темени и пустила их кудрями, подобными цветам гиацинта; она облекла сиянием его голову и плечи, как искусный мастер, обученный всякому искусству Гефестом или Афиной, — и труд его полон красоты, — украшает серебряное изделие, покрывая его позолотой. Он вышел из купальни, подобный одному из бессмертных, и сел напротив жены на то сиденье, которое прежде оставил. «Милая, — сказал он, — небо наделило тебя сердцем непреклоннее, чем было когда-либо у женщины. Ни одна другая женщина не вынесла бы сторониться мужа, когда он вернулся к ней после двадцати лет отсутствия и после того, как столько претерпел. Но ступай, кормилица, приготовь мне постель; я буду спать один, ибо у этой женщины сердце твёрдо, как железо».
— Милый, — отвечала Пенелопа, — я не хочу ни превозносить себя, ни умалять тебя; но твой облик меня не поражает, ибо я очень хорошо помню, каким ты был, когда отплыл с Итаки. Всё же, Евриклея, вынеси его ложе из опочивальни, которую он сам построил. Вынеси ложе из этого покоя и постели на него постель с руном, добрыми покрывалами и одеялами.
Она сказала это, чтобы испытать его, но Одиссей сильно разгневался и сказал: «Жена, очень мне не по душе то, что ты сейчас сказала. Кто это переносил моё ложе с того места, где я его оставил? Трудная это была бы для него задача, как бы искусен он ни был в ремесле, разве что пришёл бы какой-нибудь бог и помог ему сдвинуть его. Нет на свете живого человека, как бы силён и в расцвете лет он ни был, кто мог бы сдвинуть его с места, ибо это дивная диковина, которую я сделал своими собственными руками. В ограде дома росла молодая олива, в полной силе, толщиною почти с опорный столб. Вокруг неё я построил свой покой с крепкими каменными стенами и кровлей над ними и сделал прочные, плотно пригнанные двери. Потом я срубил верхние ветви оливы и оставил ствол стоять. Его я грубо обтесал от корня кверху, а затем обработал плотничьими орудиями хорошо и искусно, выравнивая работу по натянутому на дереве шнуру, и сделал из него опору для ложа. Потом я просверлил отверстие посредине и сделал его средним столбом своего ложа, над которым трудился, пока не закончил, украсив его золотом и серебром; после этого я натянул ремень из пурпурной кожи от одного его края до другого. Так что видишь, я знаю всё как есть, и я хочу узнать, стоит ли оно ещё там или же кто-нибудь сдвинул его, подрубив оливу под корень».
Услышав верные доказательства, которые привёл ей теперь Одиссей, она совсем изнемогла. С плачем кинулась она к нему, обвила руками его шею и поцеловала его. «Не гневайся на меня, Одиссей, — воскликнула она, — ты, мудрейший из людей. Мы оба много выстрадали. Небо отказало нам в счастье вместе провести молодость и вместе состариться; так не досадуй же и не обижайся, что я не обняла тебя так, едва увидев. Я всё время трепетала от страха, как бы кто не пришёл сюда и не обманул меня лживым рассказом; ибо много на свете очень дурных людей. Дочь Зевса Елена никогда не отдалась бы чужеземцу, если бы знала, что сыны ахейцев пойдут за нею и вернут её назад. Небо вложило ей в сердце мысль о злом деле, и она не подумала о том грехе, что стал источником всех наших скорбей. Теперь же, когда ты убедил меня, показав, что знаешь всё о нашем ложе (которого не видел никто из смертных, кроме тебя, меня и одной-единственной служанки, дочери Актора, что дана была мне отцом при замужестве и стережёт двери нашей спальни), как ни трудно было меня уверить, я больше не могу сомневаться».
Тогда и Одиссей в свой черёд растрогался и заплакал, прижимая к груди милую и верную жену. Как отрадна бывает земля пловцам, что плывут к берегу, когда Посейдон разбил их корабль яростью своих ветров и волн; лишь немногие достигают суши и, покрытые солёной пеной, благодарят судьбу, когда ощущают под ногами твёрдую землю и избавляются от опасности, — так отраден был ей супруг, когда она глядела на него, и она не могла оторвать своих прекрасных рук от его шеи. И право, они так и предавались бы скорби, пока не явилось бы розовоперстое утро, если бы Афина не решила иначе: она задержала ночь на дальнем западе и не позволяла Эос покинуть Океан и запрячь двух коней, Лампа и Фаэтона, что несут её вперёд, дабы она озарила людей рассветом.
Наконец Одиссей сказал: «Жена, мы ещё не дошли до конца наших трудов. Мне предстоит ещё неведомо сколько тягот. Путь этот долог и труден, но я должен пройти его до конца, ибо так предрекла мне тень Тиресия в тот день, когда я спустился в Аид, чтобы спросить о своём возвращении и о возвращении моих спутников. А теперь пойдём на ложе, чтобы лечь и насладиться благодатным даром сна».
— Ты пойдёшь на ложе, когда пожелаешь, — отвечала Пенелопа, — теперь, когда боги вернули тебя в твой добрый дом и в твою отчизну. Но раз уж небо внушило тебе заговорить об этом, расскажи мне о деле, что тебе предстоит. Мне всё равно придётся услышать о нём позже, так лучше уж узнать сразу.
— Милая, — отвечал Одиссей, — зачем ты настаиваешь, чтобы я рассказал? Впрочем, я не скрою этого от тебя, хотя тебе это и не понравится. Мне и самому это не по душе, ибо Тиресий велел мне странствовать по всему свету с веслом в руках, пока я не приду в страну, где люди никогда не слыхали о море и даже не примешивают соли к пище. Они ничего не знают ни о кораблях, ни о вёслах, что служат кораблю крыльями. Он дал мне верный знак, который я не стану от тебя таить. Он сказал, что мне встретится путник и спросит, не веялку ли я несу на плече. Тогда я должен воткнуть весло в землю и принести в жертву Посейдону барана, быка и вепря; после чего вернуться домой и принести гекатомбы всем богам, что на небе, одному за другим. Что же до меня самого, сказал он, то смерть придёт ко мне с моря, и жизнь моя тихо угаснет, когда я буду полон лет и душевного мира, и народ мой будет благословлять меня. Всё это, сказал он, непременно сбудется.
И Пенелопа сказала: «Если боги даруют тебе более счастливую пору в старости, то можешь надеяться, что тогда получишь передышку от бед».
Так беседовали они. Меж тем Евринома и кормилица взяли факелы и приготовили ложе, постлав мягкие покрывала; едва они постлали их, кормилица вернулась в дом, чтобы отойти ко сну, а спальничья Евринома осталась, чтобы при свете факела проводить Одиссея и Пенелопу на покой. Проводив их в покой, она ушла, и они с радостью предались обрядам своего старого ложа. Телемах, Филойтий и свинопас тем временем перестали плясать и велели женщинам тоже прекратить пляску. Затем они легли спать в крытых переходах.
Когда Одиссей и Пенелопа насытились любовью, они стали беседовать друг с другом. Она рассказала ему, сколько ей пришлось вытерпеть, видя дом полным толпою злых женихов, что ради неё зарезали столько овец и быков и выпили столько бочек вина. Одиссей в свой черёд рассказал ей, что выстрадал он сам и сколько бед причинил другим людям. Он рассказал ей всё, и ей так отрадно было слушать, что она не засыпала, пока он не досказал всей своей повести.
Он начал со своей победы над киконами и рассказал, как оттуда достиг плодородной земли лотофагов. Он поведал ей всё о киклопе и о том, как покарал его за то, что тот столь безжалостно пожрал его храбрых товарищей; как затем он прибыл к Эолу, который радушно принял его и помог ему в пути, но и тогда не суждено ему было достичь дома, ибо, к великому его горю, буря снова унесла его в море; как он прибыл в город лестригонов Телепил, где жители истребили все его корабли вместе с командами, кроме него самого и его собственного корабля. Затем он рассказал о хитрой Кирке и её чарах, и о том, как он плавал в хладную обитель Аида, чтобы вопросить тень фиванского прорицателя Тиресия, и как видел своих старых соратников и мать, что родила его и вскормила ребёнком; как он затем слышал дивное пение сирен и плыл дальше, к блуждающим скалам, к страшной Харибде и к Сцилле, мимо которой никто ещё не проходил невредимым; как его люди затем съели коров бога солнца и как Зевс за это поразил корабль своими молниями, так что все его люди погибли разом и в живых остался лишь он один; как наконец он достиг острова Огигии и нимфы Калипсо, которая держала его там в пещере, кормила его и хотела, чтобы он стал её мужем, и тогда она собиралась сделать его бессмертным, дабы он никогда не старел, но не смогла склонить его на это; и как после многих страданий он добрался до феаков, которые почитали его, словно бога, и отправили его на корабле в родную страну, одарив золотом, медью и одеждами в великом изобилии. Об этом он рассказал ей последним, ибо тут глубокий сон овладел им и облегчил бремя его скорбей.
Тогда Афина задумала иное. Когда она рассудила, что Одиссей вдоволь насладился и женою, и отдыхом, она велела златотронной Эос подняться из Океана, чтобы пролить свет на людей. Тогда Одиссей встал с мягкого ложа и сказал Пенелопе: «Жена, мы оба сполна хлебнули горя: ты здесь, оплакивая моё отсутствие, а я — оттого, что мне не давали вернуться домой, хотя я всё время всей душой стремился к этому. Теперь же, когда мы наконец вместе, береги добро, что есть в доме. Что до овец и коз, которых пожрали злые женихи, многих я сам возьму силой у других людей, а остальное заставлю возместить ахейцев, пока они не наполнят все мои дворы. Сейчас я отправляюсь в лесистые угодья за городом, чтобы повидать отца, который так долго горевал обо мне, а тебе я дам такие наставления, хотя ты мало в них нуждаешься. С восходом солнца тотчас разнесётся весть, что я перебил женихов; поэтому поднимись наверх и оставайся там со своими женщинами. Никого не принимай и ни о чём не расспрашивай».
С этими словами он надел доспехи. Затем он разбудил Телемаха, Филойтия и Евмея и велел им всем тоже облачиться в доспехи. Они так и сделали и вооружились. Вооружившись, они отворили ворота и вышли, и Одиссей шёл впереди. Был уже день, но Афина всё же окутала их мраком и быстро вывела из города.