Тогда Одиссей сорвал с себя лохмотья и вспрыгнул на широкий порог с луком и колчаном, полным стрел. Он высыпал стрелы на землю у своих ног и сказал: «Великое состязание окончено. Теперь посмотрю, дарует ли мне Аполлон попасть в другую цель, в которую ещё никто не попадал».
С этими словами он направил смертоносную стрелу в Антиноя, который собирался поднять золотой кубок о двух ручках, чтобы выпить вина, и уже держал его в руках. Он и не помышлял о смерти — кто из всех пирующих мог бы подумать, что один человек, как бы храбр он ни был, встанет один против стольких и убьёт его? Стрела поразила Антиноя в горло, и острие прошло насквозь через шею, так что он опрокинулся, и кубок выпал у него из руки, а из ноздрей хлынула густая струя крови. Он ногою оттолкнул от себя стол и опрокинул всё, что на нём было, так что хлеб и жареное мясо, падая на землю, всё перепачкалось. Женихи подняли шум, увидев, что человек поражён; все до единого в смятении вскочили со своих мест и озирались повсюду на стены, но не было там ни щита, ни копья, и они в великом гневе стали бранить Одиссея. «Чужеземец, — говорили они, — ты поплатишься за то, что так стреляешь в людей: не увидишь ты больше никакого состязания; ты обречён; тот, кого ты убил, был первым из юношей на Итаке, и коршуны пожрут тебя за то, что ты его убил».
Так говорили они, ибо думали, что он убил Антиноя по ошибке, и не замечали, что смерть нависла над головою каждого из них. Но Одиссей грозно взглянул на них и сказал:
— Псы, вы думали, что я не вернусь из-под Трои? Вы расточали моё добро, принуждали моих служанок спать с вами и сватались к моей жене, когда я был ещё жив. Вы не боялись ни бога, ни человека, и теперь вы умрёте.
Они побледнели от страха при этих словах, и каждый озирался вокруг, ища, куда бы ему бежать ради спасения, но заговорил один лишь Евримах.
— Если ты Одиссей, — сказал он, — то сказанное тобою справедливо. Мы причинили много зла на твоих землях и в твоём доме. Но Антиной, который был главою и зачинщиком всех обид, уже лежит повергнутый. Всё это было его рук делом. Не то чтобы он хотел жениться на Пенелопе; об этом он не так уж и пёкся; хотел он совсем иного, и этого Зевс ему не даровал: он хотел убить твоего сына и стать первым человеком на Итаке. Теперь же, когда он встретил смерть, которую заслужил, пощади жизнь своих людей. Мы всё возместим между собою и сполна заплатим тебе за всё, что съели и выпили. Каждый из нас заплатит тебе пеню ценою в двадцать быков, и мы будем давать тебе золото и медь, пока не смягчится твоё сердце. Покуда мы этого не сделаем, никто не может упрекнуть тебя за то, что ты разгневан на нас.
Одиссей снова грозно взглянул на него и сказал: «Даже если бы вы отдали мне всё, что есть у вас на свете теперь, и всё, что когда-либо будет, я не удержу руки, пока не расплачусь со всеми вами сполна. Вам остаётся сражаться или бежать, спасая жизнь; но не убежит из вас ни один».
Сердца их упали, когда они это услышали, но Евримах снова заговорил и сказал:
— Друзья мои, этот человек не даст нам пощады. Он будет стоять, где стоит, и разить нас стрелами, пока не перебьёт всех до единого. Так вступим же в бой; обнажите мечи и поднимите столы, чтобы заслониться ими от его стрел. Бросимся на него все разом, чтобы согнать его с порога и от дверей: тогда мы сможем пробраться в город и поднять такую тревогу, что скоро он перестанет стрелять.
Говоря так, он обнажил свой острый медный клинок, отточенный с обеих сторон, и с громким криком ринулся на Одиссея, но Одиссей тотчас пустил ему в грудь стрелу, которая угодила возле соска и вонзилась в печень. Он выронил меч и рухнул, скорчившись, на свой стол. Кубок и все яства полетели на землю, когда он в смертных муках ударился лбом оземь, и он бил ногами по скамье, пока глаза его не закрыла тьма.
Тогда Амфином обнажил меч и бросился прямо на Одиссея, пытаясь оттеснить его от двери; но Телемах опередил его и ударил сзади; копьё вонзилось ему между лопаток и прошло насквозь через грудь, так что он тяжело рухнул наземь и ударился лбом о землю. Тогда Телемах отскочил от него, оставив копьё в теле, ибо боялся, что, если он задержится, чтобы вытащить его, кто-нибудь из ахейцев подбежит и рубанёт его мечом или собьёт с ног; поэтому он пустился бегом и тотчас очутился рядом с отцом. Тогда он сказал:
— Отец, позволь мне принести тебе щит, два копья и медный шлем для твоих висков. Я и сам вооружусь и принесу другие доспехи для свинопаса и пастуха, ибо лучше нам быть вооружёнными.
— Беги и принеси их, — отвечал Одиссей, — пока у меня ещё есть стрелы, не то, когда я останусь один, они смогут оттеснить меня от двери.
Телемах сделал, как сказал отец, и отправился в кладовую, где хранились доспехи. Он выбрал четыре щита, восемь копий и четыре медных шлема с конскими гривами. Со всею поспешностью принёс он их отцу и прежде всего вооружился сам, а пастух и свинопас также надели доспехи и встали подле Одиссея. Тем временем Одиссей, пока у него были стрелы, разил женихов одного за другим, и они падали грудами друг на друга: когда же стрелы иссякли, он прислонил лук к торцовой стене дома у дверного косяка и повесил на плечи щит в четыре кожи толщиною; на свою прекрасную голову он надел шлем, искусно сработанный, с гребнем из конского волоса, который грозно колыхался над ним, и схватил два грозных копья, окованных медью.
А была в стене подъёмная дверца, а в одном конце порога — выход в узкий проход, и этот выход запирался хорошо сделанной дверью. Одиссей велел Филойтию стать у этой двери и стеречь её, ибо нападать на неё мог разом только один человек. Но Агелай закричал: «Не может ли кто-нибудь подняться к подъёмной дверце и рассказать людям, что тут творится? Тотчас пришла бы помощь, и скоро мы покончили бы с этим человеком и его стрельбой».
— Этому не бывать, Агелай, — отвечал Меланфий, — устье узкого прохода опасно близко ко входу во внешний двор. Один храбрый человек может не пустить туда сколько угодно людей. Но я знаю, что сделаю: принесу вам оружие из кладовой, ибо я уверен, что именно туда его спрятали Одиссей и его сын.
Тогда козопас Меланфий пробрался задними ходами в кладовую Одиссеева дома. Там он выбрал двенадцать щитов и столько же шлемов и копий и так быстро, как только мог, принёс их назад, чтобы отдать женихам. Сердце Одиссея дрогнуло, когда он увидел, как женихи надевают доспехи и потрясают копьями. Он понял, сколь велика опасность, и сказал Телемаху: «Кто-то из женщин в доме помогает женихам против нас, а может быть, это Меланфий».
Телемах отвечал: «Вина, отец, моя, и только моя; я оставил дверь кладовой открытой, а они оказались зорче меня. Ступай, Евмей, притвори дверь и посмотри, одна ли из женщин делает это или же, как я подозреваю, Меланфий, сын Долия».
Так они говорили между собою. Тем временем Меланфий снова шёл в кладовую за новыми доспехами, но свинопас увидел его и сказал Одиссею, стоявшему рядом: «Одиссей, благородный сын Лаэрта, это негодяй Меланфий, как мы и подозревали, идёт в кладовую. Скажи, убить ли мне его, если я его одолею, или привести его сюда, чтобы ты сам отомстил ему за все многие обиды, что он причинил в твоём доме?»
Одиссей отвечал: «Мы с Телемахом удержим этих женихов, что бы они ни делали; ступайте назад оба и свяжите Меланфию руки и ноги за спиною. Бросьте его в кладовую и заприте за собою дверь; потом обвяжите его тело петлёю и подтяните его к самым стропилам на высоком опорном столбе, чтобы он долго мучился в муках».
Так он сказал, и они сделали, как он велел; они пошли к кладовой и вошли в неё прежде, чем Меланфий их заметил, ибо он был занят поисками оружия в самой глубине покоя, и вот оба встали по обе стороны двери и стали ждать. Вскоре Меланфий вышел, держа в одной руке шлем, а в другой — старый, истлевший щит, который носил Лаэрт в молодости, но который давно уже был заброшен, и ремни на нём распоролись; тут оба схватили его, втащили назад за волосы и бросили его, бьющегося, на землю. Они круто загнули ему руки и ноги за спину и туго стянули их мучительными узами, как велел им Одиссей; потом обвязали его тело петлёю и подтянули его на высоком столбе к самым стропилам, и тогда ты, о свинопас Евмей, насмехался над ним, говоря: «Меланфий, ты проведёшь ночь на мягкой постели, как ты того заслуживаешь. Ты отлично узнаешь, когда утро придёт от струй Океана и тебе настанет пора пригонять своих коз, чтобы женихи пировали».
Там, стало быть, они и оставили его в жестоких узах, а сами, надев доспехи, заперли за собою дверь и вернулись, чтобы занять свои места подле Одиссея; и вот стояли четверо мужей в галерее, свирепые и полные ярости; однако тех, кто был в глубине двора, было всё ещё много, и были они храбры. Тогда к ним подошла дочь Зевса Афина, приняв голос и облик Ментора. Одиссей обрадовался, увидев её, и сказал: «Ментор, помоги мне и не забывай своего старого товарища и многих добрых услуг, что он тебе оказал. К тому же ты мой сверстник».
Но всё это время он был уверен, что это Афина, а женихи с другой стороны подняли шум, увидев её. Агелай первым стал её укорять. «Ментор, — вскричал он, — не дай Одиссею обольстить тебя, чтобы ты стал на его сторону и сражался против женихов. Вот что мы сделаем: когда мы убьём этих людей, отца и сына, мы убьём и тебя. Ты поплатишься за это головою, а когда мы тебя убьём, то заберём всё, что у тебя есть, в доме и вне дома, и сложим это вместе с имуществом Одиссея; мы не дадим жить в твоём доме ни твоим сыновьям, ни дочерям, и вдова твоя не останется жить в городе Итаке».
Это ещё сильнее разгневало Афину, и она в великом гневе стала бранить Одиссея. «Одиссей, — сказала она, — твоя сила и доблесть уже не те, что были, когда ты долгих девять лет сражался с троянцами за благородную Елену. Много мужей убил ты в те дни, и твоею хитростью был взят город Приама. Как же вышло, что ты стал столь прискорбно менее доблестен теперь, когда ты на своей земле, лицом к лицу с женихами в собственном доме? Подойди же, добрый друг, стань рядом со мною и посмотри, как Ментор, сын Алкима, станет сражаться с твоими врагами и воздаст тебе за благодеяния, что ты ему оказал».
Но она не хотела ещё даровать ему полной победы, ибо желала ещё больше испытать его собственную доблесть и доблесть его храброго сына; поэтому она взлетела на одно из стропил под кровлей галереи и уселась на нём в образе ласточки.
Тем временем Агелай, сын Дамастора, Еврином, Амфимедонт, Демоптолем, Писандр и Полиб, сын Поликтора, выдерживали всю тяжесть боя на стороне женихов; из всех, кто ещё бился за свою жизнь, они были гораздо доблестнее прочих, ибо остальные уже пали от стрел Одиссея. Агелай закричал им и сказал: «Друзья мои, скоро ему придётся отступиться, ибо Ментор ушёл, ничего для него не сделав, а лишь похвалявшись. Они стоят у дверей без всякой подмоги. Не мечите в него все разом, но пусть сперва шестеро из вас бросят копья, и посмотрим, не покроете ли вы себя славой, убив его. Когда он падёт, о прочих нам нечего тревожиться».
Они метнули копья, как он им велел, но Афина сделала их все тщетными. Одно попало в дверной косяк; другое ударилось в дверь; острое древко третьего вонзилось в стену; и как только они уклонились от всех копий женихов, Одиссей сказал своим людям: «Друзья мои, думаю я, что и нам лучше метнуть копья в самую их гущу, не то они увенчают всё зло, что нам причинили, тем, что и вовсе нас убьют».
Поэтому они прицелились прямо перед собой и метнули копья. Одиссей убил Демоптолема, Телемах — Евриада, Евмей — Элата, а пастух убил Писандра. Все они грызли прах, и когда остальные отступили в угол, Одиссей и его люди бросились вперёд и вернули свои копья, вытащив их из тел убитых.
Женихи прицелились во второй раз, но Афина снова сделала их оружие по большей части тщетным. Одно копьё попало в опорный столб галереи; другое ударилось в дверь; а острое древко третьего вонзилось в стену. Всё же Амфимедонт слегка содрал кожу на запястье Телемаха, а Ктесипп сумел задеть плечо Евмея поверх щита; но копьё пролетело дальше и упало на землю. Тогда Одиссей и его люди метнули копья в толпу женихов. Одиссей поразил Еврудаманта, Телемах — Амфимедонта, а Евмей — Полиба. После этого пастух поразил Ктесиппа в грудь и стал насмехаться над ним, говоря: «Сквернословный сын Политерса, не будь впредь столь безрассуден, чтобы говорить нечестивые речи, но пусть небо направляет твою речь, ибо боги куда сильнее людей. Дарю тебе этот совет в отплату за ту ногу, которую ты подарил Одиссею, когда он просил подаяния в собственном доме».
Так сказал пастух, а Одиссей в ближнем бою поразил копьём сына Дамастора, Телемах же ударил Леокрита, сына Евенора, в живот, и дротик прошёл его насквозь, так что он рухнул ничком, лицом прямо в землю. Тогда Афина со своего места на стропиле подняла свою губительную эгиду, и сердца женихов затрепетали. Они бежали в другой конец двора, словно стадо коров, обезумевших от овода в начале лета, когда дни всего длиннее. Как коршуны с орлиными клювами и кривыми когтями слетают с гор на мелких птиц, что жмутся стаями к земле, и убивают их, ибо те не могут ни сражаться, ни улететь, а глядящие со стороны тешатся этой забавой, — так и Одиссей со своими людьми напали на женихов и разили их со всех сторон. Ужасный стон поднялся, когда им раскраивали головы, и земля закипела от их крови.
Тогда Леод обнял колени Одиссея и сказал: «Одиссей, умоляю тебя, сжалься надо мною и пощади меня. Никогда я не обидел ни одной из женщин в твоём доме ни словом, ни делом и пытался удержать других. Я видел их, но они не слушали, и теперь расплачиваются за своё безумие. Я был их жрецом, приносившим жертвы; если ты убьёшь меня, я умру, ничем этого не заслужив, и не получу никакой благодарности за всё добро, что я сделал».
Одиссей сурово взглянул на него и отвечал: «Если ты был их жрецом, приносившим жертвы, то, верно, не раз молился о том, чтобы мне ещё долго не вернуться домой и чтобы ты женился на моей жене и прижил с нею детей. Поэтому ты умрёшь».
С этими словами он поднял меч, который выронил Агелай, когда его убивали, и который лежал на земле. Затем он ударил Леода по затылку, так что голова его покатилась в пыль, когда он ещё говорил.
Певец Фемий, сын Терпия, — тот, кого женихи принуждали петь для них, — теперь пытался спасти свою жизнь. Он стоял ближе к подъёмной дверце и держал в руке свою лиру. Он не знал, бежать ли ему из галереи и сесть у алтаря Зевса, что стоял во внешнем дворе и на котором и Лаэрт, и Одиссей сжигали бедренные кости многих быков, или же пойти прямо к Одиссею и обнять его колени; но в конце концов он счёл за лучшее обнять колени Одиссея. И вот он положил лиру на землю между чашей для смешения и сиденьем, украшенным серебряными гвоздями; затем, подойдя к Одиссею, обхватил его колени и сказал: «Одиссей, умоляю тебя, сжалься надо мною и пощади меня. Ты сам пожалеешь потом, если убьёшь певца, который умеет петь и для богов, и для людей, как умею я. Все свои песни я слагаю сам, и небо посещает меня всяким вдохновением. Я стал бы петь тебе, как если бы ты был богом; так не спеши же рубить мне голову. Твой собственный сын Телемах скажет тебе, что я не хотел ходить в твой дом и петь женихам после их трапез, но их было слишком много, и они были слишком сильны для меня, и они меня принудили».
Телемах услышал его и тотчас подошёл к отцу. «Стой! — вскричал он. — Этот человек невиновен, не причиняй ему вреда; и Медонта мы тоже пощадим, который всегда был добр ко мне, когда я был мальчиком, если только Филойтий или Евмей ещё не убили его или он не попался тебе на пути, когда ты бушевал по двору».
Медонт уловил эти слова Телемаха, ибо он сидел, скорчившись, под скамьёю, под которой спрятался, укрывшись свежесодранной шкурой тёлки; и вот он сбросил шкуру, подошёл к Телемаху и обхватил его колени.
— Вот я, дорогой господин, — сказал он, — удержи же свою руку и скажи отцу, не то он убьёт меня в своём гневе на женихов за то, что они расточали его добро и так безрассудно не почитали тебя.
Одиссей улыбнулся ему и ответил: «Не бойся; Телемах спас тебе жизнь, чтобы ты знал впредь и рассказывал другим, насколько добрые дела успешнее злых. Ступайте же из галерей во внешний двор и держитесь подальше от побоища — ты и певец, — пока я довершаю здесь, внутри, своё дело».
Оба поспешили во внешний двор так быстро, как только могли, и сели у великого алтаря Зевса, со страхом озираясь по сторонам и всё ещё ожидая, что их убьют. Тогда Одиссей тщательно обыскал весь двор, чтобы посмотреть, не спрятался ли кто и не остался ли ещё в живых, но нашёл их всех лежащими в пыли и плавающими в собственной крови. Они были подобны рыбам, которых рыбаки вытащили сетью из моря и бросили на берег, где те лежат, задыхаясь без воды, пока жар солнца не прикончит их. Так и женихи лежали, сбившись в кучу один на другом.
Тогда Одиссей сказал Телемаху: «Позови кормилицу Евриклею; мне нужно ей кое-что сказать».
Телемах пошёл и постучал в дверь женского покоя. «Поторопись, — сказал он, — старая, что поставлена надо всеми прочими женщинами в доме. Выйди наружу; мой отец хочет говорить с тобою».
Услышав это, Евриклея отперла дверь женского покоя и вышла вслед за Телемахом. Она нашла Одиссея среди трупов, забрызганного кровью и грязью, словно лев, который только что пожирал быка, и грудь его и обе щеки — все в крови, так что страшно на него смотреть; так и Одиссей был с головы до ног запятнан кровью. Увидев все эти трупы и столько крови, она уже готова была закричать от радости, ибо поняла, что совершено великое дело; но Одиссей остановил её: «Старая, — сказал он, — радуйся молча; сдержись и не поднимай об этом шума; нечестиво похваляться над мёртвыми. Небесный рок и их собственные злые дела погубили этих людей, ибо они не уважали никого на всём свете, ни богатого, ни бедного, кто к ним приходил, и пришли к дурному концу в наказание за своё нечестие и безрассудство. Теперь же, однако, скажи мне, какие из женщин в доме вели себя дурно, а какие невинны».
— Я скажу тебе правду, сын мой, — отвечала Евриклея. — В доме пятьдесят женщин, которых мы обучаем всякой работе, например чесать шерсть, и всякому домашнему делу. Из них всего двенадцать вели себя дурно и не оказывали почтения ни мне, ни Пенелопе. К Телемаху они непочтения не выказывали, ибо он лишь недавно вырос, а мать никогда не позволяла ему распоряжаться служанками; но позволь мне подняться наверх и рассказать твоей жене обо всём, что случилось, ибо какой-то бог наслал на неё сон.
— Не буди её пока, — отвечал Одиссей, — а вели прийти ко мне тем женщинам, что вели себя дурно.
Евриклея вышла из галереи, чтобы сказать женщинам и велеть им прийти к Одиссею; тем временем он позвал Телемаха, пастуха и свинопаса. «Начинайте, — сказал он, — выносить мёртвых и заставьте женщин помогать вам. Потом возьмите губки и чистую воду и окатите столы и сиденья. Когда вы дочиста вымоете все галереи, выведите женщин в пространство между круглым покоем со сводом и стеною внешнего двора и пронзайте их мечами, пока они не умрут совсем и не забудут вовсе о любви и о том, как тайно спали с женихами».
Тогда женщины сошли все вместе, горько плача и причитая. Сначала они вынесли мёртвые тела и прислонили их одно к другому в воротной сторожке. Одиссей распоряжался ими и заставлял их работать быстро, так что им пришлось выносить тела. Сделав это, они вымыли все столы и сиденья губками и водой, а Телемах и двое других соскребли лопатами кровь и грязь с земли, и женщины всё это унесли и выбросили за двери. Потом, когда они сделали всё место совсем чистым и опрятным, они вывели женщин и заперли их в тесном пространстве между стеною круглого покоя и стеною двора, так что те не могли уйти; и Телемах сказал двоим другим: «Я не дам этим женщинам умереть чистой смертью, ибо они были дерзки со мною и с моей матерью и спали с женихами».
Сказав так, он привязал корабельный канат к одному из опорных столбов, что поддерживали кровлю круглого покоя, и протянул его вокруг всего строения на изрядной высоте, чтобы ни одна из женщин не могла коснуться ногами земли; и как дрозды или голуби бьются о сеть, расставленную для них в чаще, когда они уже подлетали к своему гнезду, и ждёт их страшная участь, так и женщинам пришлось одной за другой просунуть головы в петли и умереть самой жалкой смертью. Ноги их некоторое время судорожно дёргались, но недолго.
Что же до Меланфия, то его провели через галерею во внутренний двор. Там ему отрезали нос и уши; вырвали ему внутренности и бросили их сырыми собакам, а потом в ярости отрубили ему руки и ноги.
Сделав это, они омыли руки и ноги и вернулись в дом, ибо всё уже было кончено; и Одиссей сказал милой старой кормилице Евриклее: «Принеси мне серы, которая очищает от всякой скверны, и принеси также огня, чтобы я её сжёг и очистил галереи. Ступай также и скажи Пенелопе, чтобы пришла сюда со своими прислужницами, а также все служанки, какие есть в доме».
— Всё, что ты сказал, верно, — отвечала Евриклея, — но позволь мне принести тебе чистую одежду — рубаху и плащ. Не носи больше этих лохмотьев на плечах. Это не подобает.
— Сначала разожги мне огонь, — отвечал Одиссей.
Она принесла огонь и серу, как он ей велел, и Одиссей тщательно очистил галереи и оба двора, внутренний и внешний. Потом она пошла в дом позвать женщин и рассказать им о случившемся; и они вышли из своих покоев с факелами в руках и обступили Одиссея, чтобы обнять его, целуя ему голову и плечи и беря его за руки. И ему захотелось заплакать, ибо он вспомнил каждую из них.