Тогда Гермес Киллениец созвал тени женихов; в руке он держал прекрасный золотой жезл, которым смежает людям очи сном или пробуждает их, как ему угодно; этим жезлом он поднял тени и повёл их, а они следовали за ним, пища и лепеча. Как летучие мыши с писком носятся в глубине огромной пещеры, когда одна из них сорвётся с грозди, в которой они висят, так и тени пищали и визжали, когда Гермес, исцелитель скорби, вёл их вниз, в тёмную обитель смерти. Миновав воды Океана и скалу Левкаду, они пришли к вратам солнца и в страну сновидений, а затем достигли асфоделового луга, где обитают души и тени тех, кто уже не может трудиться.
Здесь они нашли тень Ахиллеса, сына Пелея, а с нею тени Патрокла, Антилоха и Аякса, который был лучшим и прекраснейшим из всех данайцев после самого сына Пелея.
Они собрались вокруг тени сына Пелея, и к ним присоединилась тень Агамемнона, горько скорбящая. Вокруг него собрались также тени тех, кто погиб вместе с ним в доме Эгисфа; и первой заговорила тень Ахиллеса.
— Сын Атрея, — сказала она, — мы говорили, что Зевс от начала и до конца любил тебя больше всех других героев, ибо ты был вождём над многими храбрыми мужами, когда все мы сражались вместе под Троей; и всё же рука смерти, от которой не уйти ни одному смертному, легла на тебя слишком рано. Лучше бы тебе было пасть под Троей в расцвете своей славы, ибо тогда ахейцы насыпали бы курган над твоим прахом и сын твой унаследовал бы твоё доброе имя, а теперь тебе выпал удел умереть самой жалкой смертью.
— Счастлив ты, сын Пелея, — отвечала тень Агамемнона, — что умер под Троей, вдали от Аргоса, а храбрейшие из троянцев и ахейцев пали вокруг тебя, сражаясь за твоё тело. Там лежал ты в клубах крутящейся пыли, огромный, широко раскинувшись, позабыв уже о своём искусстве колесничного бойца. Мы бились весь долгий день и никогда не прекратили бы битвы, если бы Зевс не наслал бурю, чтобы нас остановить. Потом, когда мы вынесли тебя из сечи к кораблям, мы положили тебя на ложе и омыли твоё прекрасное тело тёплой водой и умастили благовониями. Данайцы рвали на себе волосы и горько плакали вокруг тебя. Твоя мать, услышав о том, пришла из моря со своими бессмертными нимфами, и звук великого плача разнёсся над водами, так что ахейцы затрепетали от страха. Они в смятении бежали бы к своим кораблям, если бы мудрый старец Нестор, чей совет всегда был вернейшим, не удержал их, сказав: «Стойте, аргивяне, не бегите, сыны ахейцев, это его мать идёт из моря со своими бессмертными нимфами, чтобы взглянуть на тело сына».
— Так сказал он, и ахейцы больше не страшились. Дочери морского старца стали вокруг тебя, горько плача, и облекли тебя в бессмертные одежды. Пришли и девять муз и подняли свои сладостные голоса в плаче, перекликаясь и отвечая друг другу; не было ни одного аргивянина, кто не плакал бы от жалости, внимая их надгробной песни. Семнадцать дней и ночей оплакивали мы тебя, смертные и бессмертные, а на восемнадцатый день предали тебя огню и закололи вокруг тебя в жертву множество тучных овец и множество быков. Ты сгорел в одеждах богов, с драгоценными смолами и мёдом, а герои, пешие и конные, гремели доспехами вокруг костра, пока ты горел, и топот стоял, как от великого множества людей. Когда же небесное пламя довершило своё дело, мы на рассвете собрали твои белые кости и положили их в благовония и чистое вино. Твоя мать принесла нам золотую урну, чтобы хранить их, — дар Диониса и творение самого Гефеста; в ней мы смешали твои побелевшие кости с костями Патрокла, ушедшего прежде тебя, а отдельно положили также кости Антилоха, который был тебе ближе всех прочих товарищей после того, как не стало Патрокла.
— Над ними войско аргивян воздвигло славную гробницу на мысу, что выдаётся над широким Геллеспонтом, чтобы её было видно издалека с моря и ныне живущим, и тем, кто родится впоследствии. Твоя мать испросила у богов награды и предложила их для состязания благороднейшим из ахейцев. Тебе, верно, доводилось бывать на погребении многих героев, когда юноши препоясываются и готовятся состязаться за награды по смерти какого-нибудь великого вождя, но никогда не видал ты таких наград, какие сребростопая Фетида выставила в твою честь; ибо боги крепко любили тебя. Так даже и в смерти слава твоя, Ахиллес, не погибла, и имя твоё живёт вовеки среди всего рода людского. А мне — какое утешение было мне, когда дни моих битв окончились? Ибо Зевс судил мне погибель по возвращении от рук Эгисфа и моей злой жены.
Так беседовали они, и вскоре к ним подошёл Гермес с тенями женихов, убитых Одиссеем. Тени Агамемнона и Ахиллеса изумились, увидев их, и тотчас подошли к ним. Тень Агамемнона узнала Амфимедонта, сына Меланея, что жил на Итаке и некогда был его гостеприимцем, и заговорила с ним.
— Амфимедонт, — сказала она, — что приключилось со всеми вами, прекрасные юноши, — и все-то одних лет, — что вы сошли сюда, под землю? Ни из какого города не выбрать мужей прекраснее. Посейдон ли поднял на вас свои ветры и волны, когда вы были в море, или враги прикончили вас на суше, когда вы угоняли быков или похищали овец, или когда они бились, защищая своих жён и свой город? Ответь на мой вопрос, ибо я был твоим гостем. Разве ты не помнишь, как я пришёл в твой дом с Менелаем, чтобы убедить Одиссея примкнуть к нам со своими кораблями в походе на Трою? Целый месяц прошёл, прежде чем мы смогли продолжить плавание, ибо нам стоило великого труда уговорить Одиссея плыть с нами.
И тень Амфимедонта отвечала: «Агамемнон, сын Атрея, владыка мужей, я помню всё, о чём ты сказал, и расскажу тебе полно и точно о том, как пришёл нам конец. Одиссей давно уже был в отлучке, и мы сватались к его жене, а она и не отказывала нам напрямик, что не выйдет замуж, и не доводила дела до конца, ибо замышляла нашу погибель; и вот какую хитрость она с нами сыграла. Она поставила у себя в покое большой ткацкий стан и принялась за огромную тонкую ткань. „Милые мои, — сказала она, — Одиссей и впрямь умер, и всё же не торопите меня тотчас снова выходить замуж; подождите — ибо я не хочу, чтобы моё искусство в рукоделии пропало бесследно, — пока я не закончу покров для героя Лаэрта к тому времени, когда смерть возьмёт его. Он очень богат, и здешние женщины станут судачить, если его положат без покрова“. Так она сказала, и мы согласились; и с тех пор мы видели, как она целыми днями трудится над своей великой тканью, а ночью при факелах распускает стежки. Так обманывала она нас три года, и мы ничего не замечали, но когда время шло и пошёл уже четвёртый год, когда луны убывали и многие дни свершились, одна из её служанок, знавшая, что она делает, сказала нам, и мы застали её за распусканием работы, так что ей пришлось закончить её, хотела она того или нет; и когда она показала нам сотканный покров, выстирав его, он сиял, словно солнце или луна».
— Тогда какой-то злокозненный бог привёл Одиссея на нагорный хутор, где живёт его свинопас. Туда же вскоре пришёл и его сын, возвращаясь из плавания в Пилос, и оба они, замыслив нашу погибель, пришли в город. Сначала пришёл Телемах, а за ним, в сопровождении свинопаса, Одиссей, одетый в лохмотья и опирающийся на посох, словно какой-нибудь жалкий старый нищий. Он явился так неожиданно, что никто из нас его не узнал, даже старшие среди нас, и мы поносили его и бросали в него чем попало. Он сносил и побои, и оскорбления безмолвно, хотя был в собственном доме; но когда его вдохновила воля эгидодержавного Зевса, он вместе с Телемахом унёс доспехи и спрятал их во внутреннем покое, заперев за собою двери. Затем он хитро заставил жену предложить нам, злосчастным женихам, его лук и груду железа для состязания; и это было началом нашего конца, ибо ни один из нас не смог натянуть тетиву на лук — даже близко. Когда лук должен был попасть в руки Одиссея, мы все закричали, чтобы ему не давали его, что бы он ни говорил, но Телемах настоял, чтобы лук ему дали. Взяв лук в руки, он с лёгкостью натянул тетиву и пустил стрелу сквозь железо. Потом он встал посреди крытого перехода, высыпал стрелы на землю, грозно озираясь кругом. Сначала он убил Антиноя, а затем, целя прямо перед собой, пустил свои смертоносные стрелы, и мы падали один на другого. Ясно было, что кто-то из богов помогал им, ибо они набросились на нас изо всех сил по всем переходам, и стоял ужасный стон, когда нам разбивали головы, и земля кипела нашей кровью. Вот так, Агамемнон, пришёл нам конец, и тела наши всё ещё лежат без призора в доме Одиссея, ибо наши близкие дома ещё не знают о случившемся, а потому не могут обрядить нас и смыть чёрную кровь с наших ран, оплакивая нас, как подобает по обычаю, должному усопшим.
— Счастливый Одиссей, сын Лаэрта, — отвечала тень Агамемнона, — поистине ты блажен, что обладаешь женой, наделённой столь редкой мудростью и столь верной своему законному супругу, как Пенелопа, дочь Икария. Потому слава её добродетели никогда не умрёт, и бессмертные сложат песнь, что будет мила всему роду людскому, во славу постоянства Пенелопы. Сколь непохожа на неё злодейка, дочь Тиндарея, что убила своего законного мужа; песнь о ней будет ненавистна людям, ибо она навлекла позор на весь женский род, даже на добрых жён.
Так беседовали они в доме Аида, глубоко в недрах земли. Меж тем Одиссей и прочие вышли из города и вскоре достигли прекрасного, хорошо возделанного поместья Лаэрта, которое он отвоевал у дикой земли бесконечным трудом. Здесь стоял его дом, а вокруг него тянулась пристройка, где спали, сидели и ели работавшие на него рабы, в самом же доме жила старая сикелийка, которая ходила за ним в этом его загородном поместье. Придя туда, Одиссей сказал сыну и двум другим:
«Ступайте в дом и заколите к обеду лучшую свинью, какую найдёте. А я тем временем хочу посмотреть, узнает ли меня отец или не признает после столь долгой разлуки».
Затем он снял доспехи и отдал их Евмею и Филойтию, и те пошли прямо к дому, а он свернул в виноградник, чтобы испытать отца. Спустившись в большой сад, он не увидел ни Долия, ни его сыновей, ни других работников, ибо все они собирали терновник для изгороди вокруг виноградника там, где указал им старик; поэтому он застал отца одного, окапывающего лозу. На нём был грязный старый хитон, залатанный и совсем истрёпанный; голени его были обмотаны ремнями из бычьей кожи, чтобы уберечься от колючек, и на руках он носил кожаные рукавицы; на голове у него была шапка из козьей шкуры, и вид у него был горестный. Увидев его таким измождённым, старым и полным скорби, Одиссей остановился под высокой грушей и заплакал. Он колебался, обнять ли его, поцеловать и рассказать обо всём, о том, как вернулся домой, или сначала расспросить его и посмотреть, что тот скажет. В конце концов он рассудил, что лучше будет схитрить с ним, и с этой мыслью подошёл к отцу, который, нагнувшись, окапывал растение.
— Вижу, почтенный, — сказал Одиссей, — что ты превосходный садовник; уж и стараешься ты, право. Нет ни единого растения — ни смоковницы, ни лозы, ни маслины, ни груши, ни грядки, — на котором не было бы следа твоей заботы. Надеюсь, однако, ты не обидишься, если я скажу, что о саде своём ты заботишься лучше, чем о себе. Ты стар, неопрятен и очень бедно одет. Не за праздность же твой хозяин так плохо о тебе печётся; право, ни в лице твоём, ни в стане нет ничего рабского, и они изобличают в тебе знатный род. Я сказал бы, что ты из тех, кому подобает хорошо омываться, хорошо есть и мягко спать ночью, как то по праву положено старикам; но скажи мне, и скажи правду, чей ты раб и в чьём саду трудишься? Скажи мне и ещё об одном. Вправду ли это Итака, куда я пришёл? Я только что встретил человека, который так сказал, но он был тупой малый и не имел терпения дослушать мой рассказ, когда я спрашивал его об одном моём старом друге, жив ли он ещё или уже умер и пребывает в доме Аида. Поверь мне, этот человек однажды приходил ко мне в дом, когда я был в своей стране, и никогда ещё ни один чужеземец не приходил ко мне, кто был бы мне милее. Он сказал, что род его с Итаки и что отец его — Лаэрт, сын Аркесия. Я принял его радушно, щедро угощая всем изобилием моего дома, и когда он уходил, дал ему все положенные по обычаю дары. Я дал ему семь талантов чистого золота и чашу из цельного серебра с чеканными цветами. Я дал ему двенадцать лёгких плащей и столько же ковров; дал ему также двенадцать простых плащей, двенадцать покрывал, двенадцать прекрасных накидок и столько же хитонов. Ко всему этому я прибавил четырёх красивых женщин, искусных во всяком полезном рукоделии, и позволил ему выбрать самому.
Отец его пролил слёзы и отвечал: «Чужеземец, ты и вправду пришёл в ту страну, которую назвал, но она попала в руки злых людей. Всё это богатство даров отдано понапрасну. Если бы ты нашёл своего друга здесь, на Итаке, живым, он радушно угостил бы тебя и при расставании щедро отдарил бы тебя за твои дары, как и было бы справедливо после всего, что ты уже дал ему. Но скажи мне, и скажи правду, сколько лет прошло с тех пор, как ты принимал этого гостя — моего несчастного сына, если только он вообще был? Увы! Он погиб вдали от родной земли; его съели морские рыбы, или он стал добычей птиц и диких зверей на каком-нибудь материке. Ни мать его, ни я, его отец, — мы, его родители, — не могли обнять его и завернуть в саван, и его превосходная, богатая приданым жена Пенелопа не могла оплакать своего мужа, как подобает, на смертном ложе и закрыть ему глаза, как велит обряд, должный усопшим. А теперь скажи мне правду, ибо я хочу знать. Кто ты и откуда — расскажи мне о своём городе и о родителях. Где стоит корабль, что привёз тебя и твоих людей на Итаку? Или ты плыл попутчиком на чужом корабле, и те, что привезли тебя сюда, отправились своим путём и оставили тебя?»
— Я расскажу тебе всё, — отвечал Одиссей, — сущую правду. Я родом из Алибанта, где у меня прекрасный дом. Я сын царя Афейданта, сына Полипемона. Сам же я зовусь Эперитом; небо сбило меня с пути, когда я отплывал из Сикании, и меня занесло сюда против воли. А корабль мой стоит вон там, у открытого поля за городом, и вот уже пятый год, как Одиссей покинул мою страну. Бедняга, а ведь знамения были ему добрые, когда он покидал меня. Все птицы летели справа от нас, и мы оба радовались, видя их при расставании, ибо крепко надеялись, что ещё встретимся по-дружески и обменяемся дарами.
Тёмная туча скорби легла на Лаэрта, когда он это услышал. Он набрал полные пригоршни пыли с земли и посыпал ею свою седую голову, тяжко стеная. Сердце Одиссея было тронуто, и ноздри его затрепетали, когда он глядел на отца; тогда он кинулся к нему, обнял его и поцеловал, говоря: «Я тот самый, отец, о ком ты спрашиваешь, — я вернулся после того, как пробыл в отлучке двадцать лет. Но перестань вздыхать и сетовать — нам некогда терять время, ибо я должен сказать тебе, что я перебил женихов в своём доме, покарав их за наглость и злодеяния».
— Если ты и вправду мой сын Одиссей, — отвечал Лаэрт, — и вернулся домой, то дай мне такое явное доказательство, кто ты, которое убедило бы меня.
— Прежде взгляни на этот рубец, — отвечал Одиссей, — что оставил мне клык вепря, когда я охотился на горе Парнас. Ты и моя мать послали меня к Автолику, отцу моей матери, получить дары, которые он, гостя у нас, обещал мне дать. Кроме того, я покажу тебе деревья в винограднике, которые ты мне подарил; я расспрашивал тебя обо всех них, следуя за тобой по саду. Мы обошли их все, и ты назвал мне их имена и сказал, что это за деревья. Ты дал мне тринадцать груш, десять яблонь и сорок смоковниц; ты обещал также дать мне пятьдесят рядов лоз; между каждыми двумя рядами был посеян хлеб, и они приносят всякого рода гроздья, когда тяжко ляжет на них небесный зной.
У Лаэрта подкосились силы, когда он услышал верные доказательства, которые привёл ему сын. Он обвил его руками, и Одиссею пришлось поддержать его, иначе он лишился бы чувств; но едва он очнулся и начал приходить в себя, он сказал: «О отец Зевс, значит, вы, боги, всё-таки ещё на Олимпе, если женихи и вправду наказаны за свою наглость и безрассудство. И всё же я сильно боюсь, что сейчас сюда нагрянут все горожане Итаки и разошлют гонцов повсюду по городам кефалленцев».
Одиссей отвечал: «Ободрись и не тревожься об этом, а пойдём-ка в дом, что рядом с твоим садом. Я уже велел Телемаху, Филойтию и Евмею идти туда и как можно скорее приготовить обед».
Так беседуя, оба направились к дому. Придя туда, они нашли Телемаха с волопасом и свинопасом: те резали мясо и смешивали вино с водой. Тогда старая сикелийка отвела Лаэрта в дом, омыла его и умастила елеем. Она надела на него добрый плащ, а Афина подошла к нему и придала ему более величественный вид, сделав его выше и плотнее, чем прежде. Когда он вернулся, сын удивился, увидев, что он так похож на бессмертного, и сказал ему: «Милый отец, кто-то из богов сделал тебя гораздо выше и краше».
Лаэрт отвечал: «О, если бы, клянусь отцом Зевсом, Афиной и Аполлоном, я был тем, кем был, когда царил над кефалленцами и взял Нерик, крепкую твердыню на мысу! Будь я и теперь таков, каким был тогда, и окажись я вчера в нашем доме в доспехах, я мог бы стать рядом с тобой и помочь тебе против женихов. Я убил бы очень многих из них, и ты возрадовался бы, глядя на это».
Так беседовали они; а прочие, окончив свою работу, когда пир был готов, оставили труды и заняли каждый своё место на скамьях и сиденьях. Затем они принялись за еду; немного погодя старый Долий с сыновьями оставили работу и пришли, ибо их мать, сикелийка, ходившая за Лаэртом теперь, когда он стал стареть, сходила за ними. Увидев Одиссея и уверившись, что это он, они стали как вкопанные, онемев от изумления; но Одиссей добродушно пожурил их и сказал: «Садись обедать, старик, и оставь своё изумление; мы давно уже хотим начать и всё ждём вас».
Тогда Долий простёр обе руки и подошёл к Одиссею. «Господин, — сказал он, схватив руку своего хозяина и целуя её у запястья, — мы давно желали, чтобы ты вернулся домой; и вот небо вернуло тебя нам, когда мы уже перестали надеяться. Итак, привет тебе, и да хранят тебя боги. Но скажи мне, знает ли уже Пенелопа о твоём возвращении, или нам послать кого-нибудь известить её?»
— Старик, — отвечал Одиссей, — она уже знает, так что об этом не заботься. С этими словами он сел, а сыновья Долия обступили Одиссея, чтобы приветствовать его и обнять один за другим; затем они расселись по порядку возле Долия, своего отца.
Пока они так хлопотали, готовя обед, Молва обошла город и разгласила повсюду о страшной участи, постигшей женихов; и едва люди услышали об этом, они сбежались со всех сторон, со стонами и воплями, к дому Одиссея. Они унесли мёртвых, похоронили каждый своего, а тела тех, кто был из иных мест, положили на рыбачьи суда, чтобы рыбаки отвезли каждого в его родные края. Затем они в гневе сошлись на месте собраний, и когда все собрались, поднялся говорить Евпейт. Он был удручён горем о смерти своего сына Антиноя, которого Одиссей убил первым, и потому сказал, горько плача: «Друзья мои, этот человек причинил ахейцам великое зло. Он увёл с собою на своих кораблях многих лучших наших мужей и погубил и корабли, и людей; а теперь, вернувшись, он перебил ещё и всех первых мужей среди кефалленцев. Поднимемся же и возьмёмся за дело, прежде чем он успеет уйти в Пилос или в Элиду, где властвуют эпейцы, иначе нам вовеки будет стыдно за себя. Вечным позором будет для нас, если мы не отомстим за убийство наших сыновей и братьев. Что до меня, то мне не будет больше радости в жизни, и я скорее предпочёл бы тотчас умереть. Так поднимемся же и пойдём за ними, прежде чем они успеют переправиться на материк».
Он плакал, говоря это, и все жалели его. Но тут пробудились Медонт и певец Фемий и пришли к ним из дома Одиссея. Все изумились, увидев их, а они стали посреди собрания, и Медонт сказал: «Послушайте меня, мужи Итаки. Не против воли неба совершил Одиссей эти дела. Я сам видел, как бессмертный бог принял образ Ментора и стоял рядом с ним. Этот бог являлся то впереди него, ободряя его, то яростно носился по двору, нападая на женихов, и они падали густо, один на другого».
Тогда бледный страх овладел ими, и поднялся говорить старый Алиферс, сын Мастора, ибо он один среди них ведал и прошлое, и будущее; и он заговорил с ними прямо и со всей честностью, сказав:
«Мужи Итаки, лишь по вашей собственной вине всё обернулось так, как обернулось; вы не слушали ни меня, ни Ментора, когда мы велели вам обуздать безрассудство ваших сыновей, которые творили много зла в распущенности своих сердец, расточая добро и бесчестя жену вождя, который, как они думали, не вернётся. Теперь же пусть будет по-моему, и поступайте так, как я вам говорю. Не выходите против Одиссея, иначе, быть может, навлечёте беду на собственные головы».
Так сказал он, и больше половины подняли громкий крик и тотчас покинули собрание. Но остальные остались на месте, ибо речь Алиферса была им не по нраву, и они приняли сторону Евпейта; поэтому они поспешили за доспехами и, вооружившись, сошлись перед городом, и Евпейт повёл их в их безрассудстве. Он думал, что отомстит за убийство сына, а на деле ему не суждено было вернуться, но самому предстояло погибнуть в этой попытке.
Тогда Афина сказала Зевсу: «Отец, сын Кроноса, царь царей, ответь мне на вопрос: что ты намерен сделать? Будешь ли ты и дальше разжигать между ними битву или установишь между ними мир?»
И Зевс отвечал: «Дитя моё, зачем ты спрашиваешь меня? Разве не по твоему же замыслу Одиссей вернулся домой и отомстил женихам? Делай что хочешь, но я скажу тебе, что, по-моему, будет разумнее всего. Теперь, когда Одиссей отомщён, пусть они поклянутся в торжественном договоре, в силу которого он будет и впредь царствовать, а мы заставим остальных простить и забыть избиение их сыновей и братьев. Пусть все они станут друзьями, как прежде, и да царят мир и изобилие».
Этого Афина и сама уже жаждала добиться, и она ринулась вниз с высочайших вершин Олимпа.
Когда же Лаэрт и прочие отобедали, Одиссей начал так: «Пусть кто-нибудь из вас выйдет и посмотрит, не подходят ли они уже близко к нам». И один из сыновей Долия пошёл, как ему было велено. Стоя на пороге, он увидел их всех совсем рядом и сказал Одиссею: «Вот они, давайте тотчас наденем доспехи».
Они надели доспехи как можно скорее — то есть Одиссей, трое его людей и шесть сыновей Долия. Лаэрт и Долий сделали то же — воины поневоле, несмотря на свои седины. Когда все надели доспехи, они отворили ворота и вышли, и Одиссей шёл впереди.
Тогда к ним подошла дочь Зевса Афина, приняв образ и голос Ментора. Одиссей обрадовался, увидев её, и сказал своему сыну Телемаху: «Телемах, теперь, когда тебе предстоит вступить в битву, которая покажет доблесть каждого, смотри не посрами своих предков, что славились силой и мужеством по всему свету».
— Ты верно говоришь, милый отец, — отвечал Телемах, — и ты увидишь, если пожелаешь, что я вовсе не намерен посрамить твой род.
Лаэрт обрадовался, услышав это. «Боги милостивые, — воскликнул он, — что за день выпал мне: поистине я радуюсь ему. Сын мой и внук мой соперничают друг с другом в доблести».
Тогда Афина подошла к нему вплотную и сказала: «Сын Аркесия, лучший мой друг на всём свете, помолись совоокой деве и Зевсу, её отцу; а затем взмахни копьём и метни его».
С этими словами она вдохнула в него свежую силу, и, помолившись ей, он взмахнул копьём и метнул его. Он попал в шлем Евпейта, и копьё пронзило его насквозь, ибо шлем не удержал его, и доспехи загремели на нём, когда он тяжко рухнул на землю. Меж тем Одиссей и его сын напали на передний ряд врагов и разили их мечами и копьями; и право, они перебили бы их всех до единого и не дали бы им никогда вернуться домой, если бы Афина не возвысила громко голос и не заставила всех остановиться. «Мужи Итаки, — воскликнула она, — прекратите эту страшную войну и уладьте дело тотчас, без дальнейшего кровопролития».
Тогда бледный страх охватил всех; они так перепугались, что оружие выпало у них из рук и упало на землю при звуке голоса богини, и они бежали назад в город, спасая свою жизнь. Но Одиссей издал громкий клич и, собравшись с силами, ринулся на них, как парящий в вышине орёл. Тогда сын Кроноса метнул огненную молнию, которая упала прямо перед Афиной, и она сказала Одиссею: «Одиссей, благородный сын Лаэрта, прекрати эту воинственную распрю, иначе Зевс разгневается на тебя».
Так сказала Афина, и Одиссей с радостью повиновался ей. Затем Афина приняла образ и голос Ментора и вскоре заключила договор о мире между обеими враждующими сторонами.