Тут Афина вложила в ум Пенелопе мысль заставить женихов испытать своё искусство с луком и железными топорами, состязаясь между собою, чтобы тем навлечь на них погибель. Она поднялась наверх и взяла ключ от кладовой, сделанный из меди, с рукоятью из слоновой кости; затем она пошла со своими служанками в кладовую в глубине дома, где хранились сокровища её мужа — золото, медь и кованое железо, и где лежал также его лук и колчан, полный смертоносных стрел, подаренный ему другом, с которым он встретился в Лакедемоне, — Ифитом, сыном Еврита. Они сошлись друг с другом в Мессене, в доме Ортилоха, где Одиссей гостил, чтобы взыскать долг со всего народа; ибо мессенцы угнали с Итаки триста овец и уплыли с ними вместе с их пастухами. За ними-то Одиссей и предпринял далёкое путешествие, будучи ещё совсем юным, ибо отец его и другие старейшины отправили его послом, чтобы вернуть их. Ифит также пришёл туда, чтобы попытаться вернуть двенадцать племенных кобылиц, которых он лишился, и бегавших при них мулов-жеребят. Эти кобылицы и стали в конце концов причиной его смерти, ибо, когда он пришёл в дом сына Зевса, могучего Геракла, свершавшего такие чудеса доблести, Геракл к своему позору убил его, хоть тот и был его гостем, ибо не побоялся мести небес и не почтил даже собственного стола, который поставил перед Ифитом, но убил его вопреки всему и оставил кобылиц себе. Именно отыскивая их, Ифит и встретил Одиссея и дал ему лук, который носил могучий Еврит и который тот, умирая, оставил своему сыну. Одиссей дал ему взамен меч и копьё, и это было началом крепкой дружбы, хотя они так и не побывали друг у друга в гостях, ибо сын Зевса Геракл убил Ифита прежде, чем они успели это сделать. Этот-то лук, подаренный ему Ифитом, Одиссей и не взял с собою, когда отплывал под Трою; он пользовался им, пока жил дома, но оставил его, как память о дорогом друге.
Вскоре Пенелопа подошла к дубовому порогу кладовой; плотник некогда тщательно обстрогал его и провёл по нему шнуром, чтобы сделать совсем ровным; затем вставил в него дверные косяки и навесил створки. Она отвязала ремень от дверной ручки, вложила ключ и, нажав прямо, отодвинула засовы, державшие створки; двери распахнулись с шумом, подобным рёву быка на лугу, и Пенелопа ступила на возвышенный помост, где стояли сундуки, в которых вместе с благовонными травами хранились прекрасные полотна и одежды; дотянувшись оттуда, она сняла лук вместе с налучием с колышка, на котором он висел. Она села, положив его на колени, и горько плакала, вынимая лук из налучия, а когда слёзы облегчили её, пошла в галерею, где были женихи, неся лук и колчан со множеством смертоносных стрел, что были в нём. Вместе с нею шли служанки, неся сундук, в котором было много железа и меди, полученных её мужем в награду на состязаниях. Подойдя к женихам, она встала у одного из столбов, поддерживавших кровлю галереи, держа перед лицом покрывало, а по обе стороны от неё стояло по служанке. Тогда она сказала:
— Выслушайте меня, женихи, вы, что упорно злоупотребляете гостеприимством этого дома, оттого что хозяин его давно в отлучке, и без иного предлога, кроме того, что хотите взять меня в жёны; итак, раз это та награда, за которую вы состязаетесь, я вынесу могучий лук Одиссея, и кто из вас легче всех натянет на него тетиву и пошлёт стрелу сквозь все двенадцать топоров, за тем я и последую и покину этот дом моего законного мужа, столь прекрасный и столь обильный богатством. Но и тогда, не сомневаюсь, я буду вспоминать его в снах.
Говоря это, она велела Евмею положить лук и куски железа перед женихами, и Евмей заплакал, принимая их, чтобы исполнить её приказание. Неподалёку заплакал и пастух, увидев лук своего господина, но Антиной выбранил их. «Деревенщина, — сказал он, — глупые простаки; зачем вы умножаете скорбь вашей госпожи, плача таким образом? Ей и без того довольно горя от потери мужа; сидите же смирно и ешьте свой обед молча или ступайте наружу, если хотите плакать, а лук оставьте здесь. Нам, женихам, придётся бороться за него изо всех сил, ибо нелегко нам будет натянуть тетиву на такой лук. Нет среди нас всех ни одного, кто был бы подобен Одиссею; ибо я видел его и помню, хоть был тогда ещё ребёнком».
Так он говорил, а сам всё время надеялся, что сумеет натянуть тетиву и пустить стрелу сквозь железо, между тем как на деле ему суждено было первым отведать стрел из рук Одиссея, которого он бесчестил в его же доме, подстрекая к тому и других.
Тогда заговорил Телемах. «Великие боги! — воскликнул он. — Должно быть, Зевс лишил меня рассудка. Вот моя дорогая и превосходная мать говорит, что покинет этот дом и снова выйдет замуж, а я смеюсь и веселюсь, будто ничего не происходит. Но, женихи, раз уж состязание решено, пусть оно идёт своим чередом. Оно ради женщины, равной которой не найти ни в Пилосе, ни в Аргосе, ни в Микенах, ни на Итаке, ни на материке. Вы знаете это не хуже меня; к чему мне восхвалять мою мать? Ну же, не ищите отговорок, чтобы медлить, но покажите, сможете ли вы натянуть тетиву или нет. Я и сам испытаю его, ибо, если я сумею натянуть тетиву и пустить стрелу сквозь железо, я не позволю моей матери покинуть этот дом с чужим человеком, лишь бы мне удалось завоевать награды, которые до меня завоевал мой отец».
Говоря это, он вскочил с места, сбросил с себя багряный плащ и снял с плеча меч. Сперва он поставил топоры в ряд, в длинную канавку, которую выкопал для них и выровнял по шнуру. Затем он плотно утоптал вокруг них землю, и все удивились, видя, как ладно он их расставил, хотя никогда прежде не видел ничего подобного. Сделав это, он вышел на мощёный пол, чтобы испытать лук; трижды он тянул его, пытаясь изо всех сил натянуть тетиву, и трижды ему приходилось отступаться, хоть он и надеялся натянуть тетиву и пустить стрелу сквозь железо. Он пытался в четвёртый раз и натянул бы её, если бы Одиссей не подал ему знак остановиться, несмотря на всё его рвение. Тогда он сказал:
— Увы! Либо я навсегда останусь слабым и немощным, либо я ещё слишком молод и не достиг полной силы, чтобы постоять за себя, если кто-нибудь на меня нападёт. А потому вы, остальные, кто сильнее меня, испытайте лук и решите это состязание.
С этими словами он положил лук, прислонив его к двери [ведущей в дом], а стрелу приставил к верхнему концу лука. Затем он сел на сиденье, с которого поднялся, и Антиной сказал:
— Выходите каждый в свой черёд, слева направо, начиная с того места, откуда виночерпий начинает разносить вино.
Остальные согласились, и первым поднялся Леод, сын Энопа. Он был у женихов жрецом при жертвоприношениях и сидел в углу у чаши для смешивания вина. Он один ненавидел их злые дела и негодовал на остальных. Теперь он первым взял лук и стрелу и вышел на мощёный пол, чтобы попытать счастья, но не смог натянуть тетиву, ибо руки его были слабы и непривычны к тяжёлому труду; поэтому они скоро устали, и он сказал женихам: «Друзья мои, я не могу натянуть его; пусть возьмёт другой; этот лук отнимет жизнь и душу у многих вождей среди нас, ибо лучше умереть, чем жить, упустив награду, к которой мы так долго стремились и ради которой так долго собирались здесь вместе. Кто-нибудь из нас и теперь ещё надеется и молится, что возьмёт в жёны Пенелопу, но, увидев этот лук и испытав его, пусть он сватается к какой-нибудь другой женщине и ей приносит свадебные дары, а Пенелопа пусть выходит за того, кто сделает ей лучшее предложение и кому суждено её получить».
С этими словами он положил лук, прислонив его к двери, а стрелу приставил к концу лука. Затем он снова сел на сиденье, с которого поднялся; и Антиной упрекнул его, говоря:
— Леод, что ты такое говоришь? Слова твои чудовищны и нестерпимы; меня гнев берёт слушать тебя. Неужели этот лук отнимет жизнь у многих вождей среди нас лишь оттого, что ты сам не можешь его согнуть? Правда, ты не рождён быть лучником, но есть другие, которые скоро натянут на него тетиву.
Затем он сказал козопасу Меланфию: «Живее, разведи огонь во дворе и поставь рядом сиденье, покрытое овечьей шкурой; да принеси нам большой ком сала из того, что есть в доме. Нагреем лук и смажем его — тогда снова испытаем его и доведём состязание до конца».
Меланфий развёл огонь и поставил рядом сиденье, покрытое овечьими шкурами. Он принёс также большой ком сала из того, что было в доме, и женихи нагрели лук и снова его испытали, но ни у одного из них не хватило и близко сил, чтобы натянуть тетиву. Однако оставались ещё Антиной и Евримах, которые были зачинщиками среди женихов и намного превосходили всех остальных.
Тогда свинопас и пастух вместе вышли из галерей, и Одиссей последовал за ними. Когда они вышли за ворота и наружный двор, Одиссей тихо сказал им:
— Пастух, и ты, свинопас, есть у меня на уме нечто, о чём я сомневаюсь, говорить ли или нет; но, думаю, всё же скажу. Какими бы вы оказались людьми, чтобы постоять за Одиссея, если бы какой-нибудь бог вдруг вернул его сюда? Скажите, к чему вы склонны — держать сторону женихов или Одиссея?
— Отец Зевс, — отвечал пастух, — о, если бы ты так судил! Если бы только какой-нибудь бог вернул Одиссея, ты увидел бы, с какой силой и рвением я стал бы за него сражаться.
Подобными словами и Евмей молил всех богов о возвращении Одиссея; и когда тот убедился наверняка, каковы их помыслы, Одиссей сказал: «Это я, Одиссей, здесь перед вами. Много я выстрадал, но наконец, на двадцатый год, вернулся в свою отчизну. Вижу, что из всех моих слуг лишь вы двое рады моему возвращению, ибо ни от кого из прочих я не слышал молитвы о том, чтобы я вернулся. Поэтому вам двоим я открою правду о том, что будет. Если небо предаст женихов в мои руки, я найду жён вам обоим, дам вам дом и надел рядом с моим, и будете вы мне как братья и друзья Телемаха. Теперь я дам вам убедительные доказательства, чтобы вы узнали меня и уверились. Смотрите, вот рубец от клыка вепря, что распорол мне ногу, когда я охотился на горе Парнас с сыновьями Автолика».
Говоря это, он отодвинул лохмотья с большого рубца, и когда они хорошенько его осмотрели, то оба заплакали об Одиссее, обняли его и целовали ему голову и плечи, а Одиссей в ответ целовал им руки и лица. Солнце закатилось бы над их плачем, если бы Одиссей не остановил их, сказав:
— Перестаньте плакать, чтобы кто-нибудь не вышел наружу, не увидел нас и не рассказал тем, кто внутри. Когда войдёте, входите порознь, а не оба вместе; я пойду первым, а вы следуйте за мною потом; и пусть, сверх того, вот что будет условным знаком между нами: все женихи станут мешать мне завладеть луком и колчаном; ты же, Евмей, когда будешь носить его по залу, вложи его мне в руки и вели женщинам запереть двери их покоев. Если они услышат стоны или шум, будто мужи бьются в доме, пусть не выходят; пусть сидят тихо и остаются там, где они есть, за своей работой. А тебе, Филойтий, я поручаю запереть ворота внешнего двора и сразу же накрепко их завязать.
Сказав так, он вернулся в дом и сел на то место, которое прежде оставил. Вскоре оба его слуги вошли вслед за ним.
В это время лук был в руках у Евримаха, который грел его у огня, но и так он не мог натянуть на него тетиву и сильно горевал. Он глубоко вздохнул и сказал: «Скорблю я о себе и обо всех нас; скорблю, что придётся мне отказаться от брака, хотя об этом я пекусь куда меньше, ибо много есть других женщин и на Итаке, и в иных местах; но больнее всего мне то, что мы настолько уступаем Одиссею в силе, что не можем натянуть тетиву на его лук. Это опозорит нас в глазах тех, кто ещё не родился».
— Не бывать тому, Евримах, — сказал Антиной, — и ты сам это знаешь. Сегодня по всей земле праздник Аполлона; кто же станет натягивать лук в такой день, как этот? Отложи его в сторону — а топоры пусть остаются там, где стоят, ибо вряд ли кто придёт в дом и унесёт их: пусть виночерпий обойдёт всех с кубками, чтобы мы совершили возлияния и оставили это дело с луком; а Меланфию мы велим привести нам завтра коз — самых лучших, какие у него есть; тогда мы сможем принести бедренные кости Аполлону, могучему стрелку, и снова испытать лук, чтобы довести состязание до конца.
Остальные одобрили его слова, и тотчас слуги полили воду на руки гостям, а отроки наполнили чаши для смешения вином и водою и разнесли его всем, прежде отлив каждому для возлияния. Когда же они совершили возлияния и выпили каждый сколько хотел, Одиссей хитро сказал:
— Женихи славной царицы, выслушайте меня, чтобы я сказал то, что у меня на уме. Обращаюсь я прежде всего к Евримаху и к Антиною, который только что говорил столь разумно. Прекратите пока стрельбу и предоставьте дело богам, а поутру пусть небо даст победу кому пожелает. Сейчас же, однако, дайте мне лук, чтобы я испытал силу своих рук среди вас всех и увидел, осталось ли во мне столько силы, сколько было прежде, или же скитания и лишения положили ей конец.
Это очень их всех разгневало, ибо они боялись, что он натянет тетиву на лук; поэтому Антиной сурово упрекнул его, говоря: «Жалкое ты создание, нет в тебе во всём теле ни крупицы разума; тебе следовало бы почитать себя счастливым, что тебе позволено невредимым обедать среди лучших тебя, что тебе не подают доли меньшей, чем получили мы, прочие, и что тебе позволено слушать наши беседы. Ни одному другому нищему или чужеземцу не позволено было слушать, о чём мы говорим между собою; должно быть, вино повредило тебе, как вредит оно всем, кто пьёт без меры. Это вино распалило кентавра Эвритиона, когда он гостил у Пирифоя среди лапифов. Когда вино ударило ему в голову, он обезумел и творил злые дела в доме Пирифоя; это разгневало героев, что собрались там, и они бросились на него и отрезали ему уши и ноздри; потом выволокли его через двери вон из дома, и он ушёл помешанный, неся бремя своего преступления, лишённый разума. С тех пор и пошла война между людьми и кентаврами, но он сам навлёк её на себя своим пьянством. Так же и тебе, скажу я, придётся худо, если ты натянешь тетиву на лук: ни от кого здесь не найдёшь ты пощады, ибо мы тотчас же отправим тебя на корабле к царю Эхету, который убивает всякого, кто к нему приблизится: живым ты оттуда никогда не уйдёшь; так что пей и сиди смирно, не затевая ссоры с людьми моложе тебя».
Тогда заговорила с ним Пенелопа. «Антиной, — сказала она, — нехорошо тебе обижать всякого гостя Телемаха, который приходит в этот дом. Если чужеземец окажется достаточно силён, чтобы натянуть тетиву на могучий лук Одиссея, неужели ты думаешь, что он уведёт меня к себе домой и сделает своей женой? Да и у него самого нет на уме ничего подобного: пусть никого из вас это не тревожит во время пира; это было бы вовсе несообразно».
— Царица Пенелопа, — отвечал Евримах, — мы не думаем, что этот человек уведёт тебя с собою; это невозможно; но мы боимся, как бы кто-нибудь из людей низкого разбора, мужчины или женщины среди ахейцев, не пошёл судачить и не сказал: „Слабосильный народ эти женихи; они сватаются к жене храброго мужа, а ни один из них не смог натянуть тетиву на его лук, и вот какой-то нищий бродяга, пришедший в дом, натянул её сразу и пустил стрелу сквозь железо“. Вот что станут говорить, и это будет нам позором.
— Евримах, — отвечала Пенелопа, — люди, которые упорно поедают достояние великого вождя и бесчестят его дом, не должны ждать, что другие станут думать о них хорошо. Так что же тебе за дело, если люди станут говорить так, как ты думаешь? Этот чужеземец силён и хорошо сложён, к тому же он говорит, что знатного рода. Дайте ему лук, и посмотрим, натянет он тетиву или нет. Говорю я — и так непременно и будет, — что если Аполлон дарует ему славу натянуть её, я дам ему плащ и рубаху добротной носки, и дротик, чтобы отгонять собак и разбойников, и острый меч. Дам я ему также сандалии и позабочусь, чтобы его благополучно отправили туда, куда он захочет.
Тогда Телемах сказал: «Мать, я единственный человек и на Итаке, и на островах, что лежат напротив Элиды, кто вправе дать кому-либо лук или отказать в нём. Никто не принудит меня ни к тому, ни к другому, даже если я захочу подарить чужеземцу этот лук насовсем и позволить ему унести его с собою. Ступай же в дом и займись своими каждодневными делами, своим станком, своей прялкой и распоряжениями служанкам. Этот лук — дело мужское, и моё больше, чем чьё-либо, ибо хозяин здесь я».
Она в изумлении вернулась в дом и сложила слова сына в своём сердце. Потом, поднявшись со служанками наверх в свой покой, она оплакивала милого мужа, пока Афина не послала сладкий сон на её веки.
Свинопас тем временем взял лук и хотел было отнести его Одиссею, но женихи закричали на него со всех концов галерей, и один из них сказал: «Ты, дурень, куда ты несёшь лук? В своём ли ты уме? Если Аполлон и прочие боги исполнят нашу молитву, твои же собственные псы, что ходят на кабанов, загонят тебя в какое-нибудь глухое местечко и загрызут насмерть».
Евмей испугался крика, который все они подняли, и тут же положил лук, но Телемах закричал на него с другого конца галерей и пригрозил ему, говоря: «Отец Евмей, неси лук дальше, назло им, не то я, хоть и молод, закидаю тебя камнями до самой деревни, ибо из нас двоих я сильнее. Хотел бы я быть настолько же сильнее всех прочих женихов в доме, насколько я сильнее тебя: скоро отослал бы я кое-кого из них прочь, больных и горюющих, ибо они замышляют злое».
Так он сказал, и все они от души рассмеялись, отчего стали добрее к Телемаху; и Евмей отнёс лук и вложил его в руки Одиссею. Сделав это, он отозвал Евриклею в сторону и сказал ей: «Евриклея, Телемах велит тебе запереть двери женских покоев. Если они услышат стоны или шум, будто мужи бьются в доме, пусть не выходят, а сидят тихо и остаются там, где они есть, за своей работой».
Евриклея сделала, как ей было велено, и заперла двери женских покоев.
Тем временем Филойтий тихонько выскользнул наружу и запер ворота внешнего двора. В воротной сторожке лежал корабельный канат из библосского волокна, и он закрепил им ворота, а затем вернулся назад, снова сел на то место, которое прежде оставил, и не сводил глаз с Одиссея, который уже держал лук в руках и поворачивал его во все стороны, осматривая его повсюду, не источили ли черви оба его рога за время отсутствия хозяина. И тогда говорил иной, обращаясь к соседу: «Это какой-то хитрый старый знаток луков; либо у него дома есть такой же, либо он хочет сделать себе подобный — так умело обращается с ним старый бродяга».
Другой же сказал: «Пусть ему и в прочих делах удаётся не больше, чем, по всему видно, удастся натянуть тетиву на этот лук».
Но Одиссей, взяв лук и осмотрев его со всех сторон, натянул на него тетиву так же легко, как искусный певец натягивает струну на новый колок своей лиры и закрепляет витую жилу с обоих концов. Затем он взял его в правую руку, чтобы испытать тетиву, и она сладко запела под его пальцами, словно щебет ласточки. Женихи пришли в смятение и изменились в лице, услыхав это; а в тот же миг Зевс громко загремел в знамение, и сердце Одиссея возрадовалось, когда он услышал знак, который послал ему сын хитроумного Кроноса.
Он взял стрелу, что лежала на столе, — ибо те, которых ахейцам так скоро предстояло отведать, все были в колчане, — положил её на середину лука и потянул к себе зарубку стрелы вместе с тетивой, по-прежнему сидя на своём сиденье. Прицелившись, он пустил стрелу, и она прошла сквозь все отверстия для рукояток у топоров, начиная с первого, пока не пролетела их все насквозь и не вылетела во внешний двор. Тогда он сказал Телемаху:
— Твой гость не опозорил тебя, Телемах. Я не промахнулся мимо того, во что целил, и недолго натягивал тетиву на свой лук. Я ещё силён, а не таков, каким меня в насмешку называют женихи. Теперь же, однако, пора ахейцам готовить ужин, пока ещё светло, а потом и повеселиться иначе — песнями и пляской, которые служат венцом и украшением пира.
Говоря это, он подал знак бровями, и Телемах опоясался мечом, схватил копьё и встал в оружии возле сиденья отца.