Одиссей лёг спать в галерее на невыделанной бычьей шкуре, поверх которой бросил несколько шкур овец, съеденных женихами, а Евринома, когда он улёгся, накрыла его плащом. Там лежал Одиссей без сна, обдумывая, как ему перебить женихов; и вскоре женщины, которые привыкли распутничать с ними, вышли из дома, хихикая и пересмеиваясь между собою. Это сильно разгневало Одиссея, и он колебался, встать ли ему и перебить их всех до единой тут же на месте или позволить им ещё раз, в последний раз, переспать с женихами. Сердце его рычало в нём, и как сука со щенками рычит и скалит зубы, завидев чужого, так рычало его сердце от гнева на творившиеся злодеяния; но он ударил себя в грудь и сказал: «Сердце, смирись: худшее этого пришлось тебе вынести в тот день, когда страшный киклоп пожирал твоих храбрых товарищей; и всё же ты терпело молча, пока хитрость не вывела тебя невредимым из пещеры, хоть ты и было уверено, что погибнешь».
Так он увещевал своё сердце и смирял его к терпению, но сам ворочался, как человек, который поворачивает перед жарким огнём желудок, начинённый кровью и жиром, то одним боком, то другим, чтобы поскорее его изжарить, — так и он ворочался с боку на бок, всё время думая, как ему, одному, ухитриться перебить такую толпу людей, как нечестивые женихи. Но вскоре Афина сошла с неба в образе женщины и, склонившись над его головой, сказала: «Бедный, несчастный, отчего ты лежишь так без сна? Это твой дом: жена твоя в нём невредима, и сын твой тоже, а он такой юноша, каким может гордиться любой отец».
— Богиня, — отвечал Одиссей, — всё, что ты сказала, правда, но я в некотором сомнении, как мне одному удастся перебить этих нечестивых женихов, видя, сколь много их всегда здесь. И есть ещё одно затруднение, куда более значительное. Положим, с помощью Зевса и твоей я сумею их перебить, — прошу тебя, рассуди, куда мне тогда укрыться от их мстителей, когда всё будет кончено.
— Стыдись, — отвечала Афина, — ведь всякий другой доверился бы союзнику и похуже меня, будь этот союзник всего лишь смертным и менее мудрым, чем я. Разве я не богиня и разве не охраняла я тебя неотступно во всех твоих бедах? Говорю тебе прямо: если бы даже пятьдесят отрядов окружили нас, горя желанием нас убить, ты угнал бы с собой всех их овец и коров. Но усни; очень дурно лежать без сна всю ночь, а от бед своих ты вскоре избавишься.
Сказав это, она излила сон ему на глаза и вернулась на Олимп.
Пока Одиссей предавался глубокому сну, облегчавшему бремя его печалей, его превосходная жена проснулась и, сев на постели, заплакала. Облегчив сердце слезами, она взмолилась Артемиде, говоря: «Великая богиня Артемида, дочь Зевса, вонзи стрелу мне в сердце и убей меня; или пусть какой-нибудь вихрь подхватит меня и унесёт путями мрака, пока не бросит в устья переполненного Океана, как случилось с дочерьми Пандарея. Дочери Пандарея лишились отца и матери, ибо боги умертвили их, и они остались сиротами. Но Афродита позаботилась о них и кормила их сыром, мёдом и сладким вином. Гера научила их превосходить всех женщин красотою стана и разумом; Артемида дала им величавую осанку, а Афина наделила их всяким искусством; но однажды, когда Афродита поднялась на Олимп, чтобы условиться с Зевсом об их замужестве (ибо он хорошо знает, что случится и чего не случится с каждым), налетели бурные ветры и умчали их, чтобы сделать служанками грозных Эриний. Вот так и я желала бы, чтобы боги, живущие на небе, скрыли меня от взоров смертных или чтобы прекрасная Артемида поразила меня, ибо я охотно сошла бы даже под печальную землю, лишь бы и там видеть перед собою одного Одиссея и не отдаваться человеку худшему, чем был он. К тому же, как бы ни горевали люди днём, они могут это вынести, пока способны спать ночью, ибо, когда глаза смыкаются во сне, люди забывают и доброе, и злое; моё же горе преследует меня даже в снах. Этой самой ночью мне привиделось, будто рядом со мной лежит кто-то, похожий на Одиссея, каким он был, когда уходил со своим войском, и я возрадовалась, ибо думала, что это не сон, а сама истинная правда».
Тут занялся день, но Одиссей услышал звук её плача, и это смутило его, ибо ему показалось, будто она уже узнала его и стоит рядом с ним. Тогда он собрал плащ и руна, на которых лежал, и положил их на сиденье в галерее, а бычью шкуру вынес под открытое небо. Он воздел руки к небу и помолился, говоря: «Отец Зевс, раз ты счёл за благо привести меня по суше и по морю в мой собственный дом после всех бедствий, что ты на меня наслал, дай мне знамение из уст кого-нибудь из тех, кто сейчас пробуждается в доме, и пусть будет мне ещё какое-нибудь знамение извне».
Так он молился. Зевс услышал его молитву и тотчас прогремел высоко в облаках с блистающего Олимпа, и Одиссей обрадовался, услышав это. В то же время в доме одна из мельничных работниц, находившаяся поблизости, в мельничной, возвысила голос и подала ему другое знамение. Было двенадцать мельничных работниц, чьим делом было молоть пшеницу и ячмень, что служат опорой жизни. Остальные уже смололи свой урок и пошли отдыхать, но эта ещё не кончила, ибо была не так сильна, как они, и, услышав гром, она перестала молоть и подала знамение своему господину. «Отец Зевс, — сказала она, — ты, что правишь небом и землёй, ты прогремел с ясного неба, на котором нет ни облачка, а это кому-нибудь что-нибудь да значит; исполни же молитву и мою, бедной твоей рабы, взывающей к тебе, и пусть этот день будет самым последним днём, когда женихи обедают в доме Одиссея. Они изнурили меня трудом, заставляя молоть им муку, и я надеюсь, что им больше никогда и нигде не придётся пообедать».
Одиссей обрадовался, услышав предзнаменования, поданные ему речью женщины и громом, ибо понял, что они означают: он отомстит женихам.
Тогда поднялись остальные служанки в доме и развели огонь в очаге; встал и Телемах и оделся. Он повесил меч через плечо, подвязал сандалии к своим статным ногам и взял крепкое копьё с острым медным наконечником; затем он подошёл к порогу галереи и сказал Евриклее: «Няня, хорошо ли ты устроила чужестранца и с постелью, и со столом, или предоставила ему самому о себе заботиться? — ибо моя мать, при всей своей доброте, имеет обыкновение уделять большое внимание людям ничтожным и пренебрегать другими, которые на деле гораздо лучше».
— Не брани никого, дитя, — сказала Евриклея, — когда бранить некого. Чужестранец сидел и пил вино, сколько хотел; твоя мать спросила его, не хочет ли он ещё хлеба, и он сказал, что не хочет. Когда он захотел лечь, она велела служанкам постелить ему постель, но он сказал, что он такой жалкий отверженный, что не станет спать на постели под одеялами; он настоял, чтобы ему положили в галерее невыделанную бычью шкуру и несколько овчин, и я сама накрыла его плащом.
Тогда Телемах вышел со двора туда, где ахейцы собирались на собрание; в руке у него было копьё, и он был не один, ибо с ним шли две его собаки. А Евриклея позвала служанок и сказала: «Ну, просыпайтесь; принимайтесь мести галереи и сбрызгивать их водой, чтобы прибить пыль; накиньте покрывала на сиденья; а вы протрите столы влажной губкой; вычистите чаши для смешивания вина и кубки и сейчас же ступайте за водой к источнику; женихи вот-вот придут; они придут рано, ибо сегодня праздник».
Так она говорила, и они сделали всё, как она сказала: двадцать из них пошли к источнику за водой, а остальные усердно принялись за работу по дому. Пришли и люди, прислуживавшие женихам, и стали колоть дрова. Вскоре женщины вернулись от источника, а за ними пришёл свинопас с тремя лучшими свиньями, каких только мог выбрать. Он пустил их кормиться по двору, а потом добродушно сказал Одиссею: «Чужестранец, лучше ли теперь обходятся с тобой женихи или они так же наглы, как прежде?»
— Пусть небо, — отвечал Одиссей, — воздаст им за нечестие, с которым они самоуправствуют в чужом доме без всякого стыда.
Так они беседовали; тем временем подошёл козопас Меланфий, ибо и он гнал лучших своих коз к обеду женихов; и с ним было двое пастухов. Они привязали коз под воротной башней, и тогда Меланфий начал насмехаться над Одиссеем. «Ты всё ещё здесь, чужестранец, — сказал он, — и докучаешь людям, побираясь по дому? Отчего бы тебе не пойти куда-нибудь ещё? Не поладим мы с тобою, пока не дадим друг другу отведать наших кулаков. Ты попрошайничаешь без всякого стыда: разве нет пиров у ахейцев в других местах, кроме этого?»
Одиссей ничего не ответил, но склонил голову и погрузился в раздумье. Тут к ним присоединился третий, Филойтий, который гнал яловую тёлку и несколько коз. Их переправили перевозчики, что живут там, чтобы перевозить людей, когда кто-нибудь к ним приходит. Филойтий надёжно привязал тёлку и коз под воротной башней, а потом подошёл к свинопасу. «Кто этот чужестранец, свинопас, — сказал он, — что недавно пришёл сюда? Не из твоих ли он людей? Какого он рода? Откуда он родом? Бедняга, с виду он был некогда большим человеком, но боги посылают горе кому захотят — даже царям, если им так угодно».
Говоря это, он подошёл к Одиссею и приветствовал его, подав правую руку. «Доброго тебе дня, отец чужестранец, — сказал он, — ты, видно, теперь в большой бедности, но я надеюсь, что настанут для тебя и лучшие времена. Отец Зевс, из всех богов ты самый безжалостный. Мы ведь твои собственные дети, а ты не оказываешь нам никакой милости во всех наших бедах и скорбях. Меня пот прошиб, когда я увидел этого человека, и глаза мои наполнились слезами, ибо он напоминает мне Одиссея, который, боюсь, бродит теперь в таких же лохмотьях, как этот, если только он ещё среди живых. Если же он уже умер и пребывает в доме Аида, то увы! Жаль моего доброго господина, который ещё совсем юным поставил меня пастухом над своими коровами у кефалленов, и теперь его стадам нет числа; никто не мог бы управиться с ними лучше меня, ибо они размножились, как колосья в поле; и всё же я должен то и дело пригонять их сюда, чтобы их поедали другие, которые не обращают внимания на его сына, хоть он и в доме, и не боятся гнева небес, но уже жаждут поделить между собой добро Одиссея, оттого что он так долго в отлучке. Я часто думал — только было бы нехорошо так поступить, пока жив его сын, — уйти со стадом в какую-нибудь чужую страну; как ни худо это было бы, но ещё тяжелее оставаться здесь и терпеть обиды из-за чужих стад. Положение моё невыносимо, и я давно бы уже бежал и отдался под покровительство какого-нибудь другого вождя, если бы не верил, что мой бедный господин ещё вернётся и разгонит из дома всех этих женихов».
— Пастух, — отвечал Одиссей, — ты, по-видимому, человек весьма благонамеренный, и я вижу, что ты человек разумный. Поэтому я скажу тебе и подкреплю мои слова клятвой. Клянусь Зевсом, главою всех богов, и этим очагом Одиссея, к которому я ныне пришёл: Одиссей вернётся прежде, чем ты уйдёшь отсюда, и если захочешь, ты увидишь, как он будет убивать женихов, что ныне хозяйничают здесь.
— Если бы Зевс это свершил, — отвечал пастух, — ты увидел бы, как я изо всех сил стал бы ему помогать.
И точно так же Евмей молился, чтобы Одиссей вернулся домой.
Так они беседовали. Тем временем женихи замышляли умертвить Телемаха; но по левую руку от них пролетела птица — орёл с голубкой в когтях. Тогда Амфином сказал: «Друзья мои, этот наш замысел убить Телемаха не удастся; пойдёмте-ка лучше обедать».
Остальные согласились, и они вошли в дом и положили свои плащи на скамьи и сиденья. Они принесли в жертву овец, коз, свиней и тёлку, и когда потроха изжарились, разнесли их всем. Они смешали вино в чашах, и свинопас подал каждому кубок, а Филойтий разносил хлеб в корзинах, Меланфий же наливал им вино. Тогда они протянули руки к лежавшим перед ними яствам.
Телемах нарочно посадил Одиссея в той части галереи, что была вымощена камнем; он дал ему убогое сиденье у маленького столика, отдельно от других, и велел принести ему его долю потрохов и вина в золотом кубке. «Сиди здесь, — сказал он, — и пей своё вино среди знатных людей. Я положу конец насмешкам и побоям женихов, ибо это не постоялый двор, а дом Одиссея, перешедший от него ко мне. А потому, женихи, держите руки и языки при себе, не то быть беде».
Женихи закусили губы, дивясь дерзости его речи; затем Антиной сказал: «Не нравятся нам такие слова, но мы стерпим их, ибо Телемах грозит нам не на шутку. Если бы Зевс нам позволил, мы бы уже давно положили конец его храбрым речам».
Так говорил Антиной, но Телемах не обратил на него внимания. Тем временем глашатаи вели через город священную гекатомбу, и ахейцы собирались в тенистой роще Аполлона.
Тогда они изжарили наружное мясо, сняли его с вертелов, дали каждому его долю и пировали вволю; а те, что прислуживали за столом, дали Одиссею точно такую же долю, как и другим, ибо так велел им Телемах.
Но Афина ни на миг не давала женихам оставить их наглость, ибо хотела, чтобы Одиссей ещё сильнее ожесточился против них. Был среди них один беспутный малый по имени Ктесипп, родом с Зама. Этот человек, полагаясь на своё великое богатство, сватался к жене Одиссея, и он сказал женихам: «Послушайте, что я скажу. Чужестранец уже получил такую же большую долю, как и всякий другой; и это хорошо, ибо не подобает и не разумно обижать гостя Телемаха, кто бы сюда ни пришёл. Я же, однако, сделаю ему подарок от себя, чтобы ему было что дать банщице или кому-нибудь другому из слуг Одиссея».
Говоря это, он схватил из корзины с мясом лежавшую там бычью ногу и швырнул её в Одиссея, но Одиссей слегка отклонил голову и увернулся, усмехнувшись про себя сардонической усмешкой, и нога ударилась о стену, а не в него. Тогда Телемах гневно обратился к Ктесиппу: «Счастье твоё, — сказал он, — что чужестранец отклонил голову и ты промахнулся. Если бы ты в него попал, я пронзил бы тебя копьём, и твоему отцу пришлось бы заботиться о твоих похоронах, а не о свадьбе в этом доме. Так пусть же никто из вас больше не ведёт себя непристойно, ибо я теперь вырос, умею различать добро и зло и понимаю, что здесь творится, а не тот ребёнок, каким был прежде. Я давно вижу, как вы режете моих овец и вольно распоряжаетесь моим хлебом и вином; я терпел это, ибо одному не справиться со многими, но больше не чините мне насилия. Впрочем, если хотите убить меня — убейте; я гораздо охотнее умру, чем стану день за днём смотреть на такие позорные дела — как оскорбляют гостей и как мужчины непристойно таскают служанок по дому».
Все молчали, пока наконец Агелай, сын Дамастора, не сказал: «Никто не должен обижаться на только что сказанное или прекословить этому, ибо это вполне разумно. Перестаньте же обижать чужестранца или кого-либо другого из слуг, что есть в доме; а Телемаху и его матери я хотел бы сказать дружеское слово, которое, надеюсь, придётся по душе обоим. „Пока, — сказал бы я, — у вас было основание надеяться, что Одиссей когда-нибудь вернётся домой, никто не мог упрекать вас за то, что вы ждали и терпели женихов в своём доме. Лучше было бы, если бы он вернулся, но теперь уже достаточно ясно, что этого никогда не будет; поэтому поговори обо всём этом спокойно с матерью и скажи ей, чтобы она вышла за лучшего, за того, кто сделает ей самое выгодное предложение. Так ты сам сможешь управлять своим наследием и есть и пить в мире, а мать твоя будет присматривать за домом другого мужа, а не за твоим“».
На это Телемах отвечал: «Клянусь Зевсом, Агелай, и скорбями моего несчастного отца, который либо погиб вдали от Итаки, либо скитается в какой-нибудь далёкой земле, — я не чиню никаких препятствий замужеству моей матери; напротив, я побуждаю её выбрать кого она пожелает и дам ей вдобавок бессчётные дары, но я не смею прямо требовать, чтобы она покинула дом против своей воли. Не допусти небо, чтобы я так поступил».
Тут Афина заставила женихов безудержно расхохотаться и помрачила их рассудок; но смеялись они натужным смехом. Мясо их обагрилось кровью; глаза наполнились слезами, а сердца отяжелели от дурных предчувствий. Феоклимен увидел это и сказал: «Несчастные, что с вами творится? Покров тьмы окутал вас с головы до ног, щёки ваши мокры от слёз; воздух полон стенающих голосов; стены и балки кровли сочатся кровью; ворота галерей и двор за ними полны призраков, что толпами спускаются в ночь преисподней; солнце стёрто с неба, и губительный мрак лёг на всю землю».
Так он сказал, и все они от души рассмеялись. Тогда Евримах сказал: «Этот чужестранец, недавно пришедший сюда, лишился рассудка. Слуги, выведите его на улицу, раз ему здесь так темно».
Но Феоклимен сказал: «Евримах, незачем тебе посылать со мною кого-либо. У меня есть свои глаза, уши и пара ног, не говоря уже о разумном уме. Их я и унесу с собою из дома, ибо вижу, что над вами нависла беда, от которой не уйдёт ни один из вас, мужей, что оскорбляют людей и замышляют злые дела в доме Одиссея».
С этими словами он покинул дом и вернулся к Пирею, который радушно его принял, а женихи всё переглядывались и задевали Телемаха, насмехаясь над чужестранцами. Один наглец сказал ему: «Телемах, не везёт тебе с гостями; сначала у тебя этот назойливый бродяга, что приходит выпрашивать хлеб и вино и не способен ни к работе, ни к тяжёлому бою, а совершенно ни на что не годен, а теперь вот ещё другой малый, который выдаёт себя за прорицателя. Послушайся меня, ибо будет куда лучше посадить их на корабль и отправить к сикелам, чтобы продать за сколько дадут».
Телемах не обратил на него внимания, но молча сидел, глядя на отца и ожидая каждую минуту, что тот начнёт нападение на женихов.
Тем временем дочь Икария, мудрая Пенелопа, велела поставить себе богатое сиденье напротив двора и галерей, чтобы слышать, что говорит каждый. Обед и вправду был приготовлен среди большого веселья; он был и хорош, и обилен, ибо они принесли в жертву много животных; но ужин был ещё впереди, а нельзя и вообразить ничего ужаснее той трапезы, которую богиня и храбрый муж вскоре должны были им подать, — ибо они сами навлекли на себя свою гибель.