Одиссей остался в галерее, размышляя о том, как бы ему с помощью Афины перебить женихов. Вскоре он сказал Телемаху: «Телемах, нам нужно собрать оружие и унести его внутрь. Придумай какую-нибудь отговорку, когда женихи спросят тебя, зачем ты его убрал. Скажи, что унёс его подальше от дыма, ибо оно уже не то, каким было, когда Одиссей уезжал, а стало грязным и закопчённым. К этому прибавь, особенно, что ты боишься, как бы Зевс не подстрекнул их поссориться за вином и как бы они не причинили друг другу какого вреда, что опозорило бы и пир, и сватовство, ибо вид оружия порой искушает людей пустить его в ход».
Телемах одобрил слова отца и потому позвал няню Евриклею и сказал: «Няня, запри женщин в их покое, пока я снесу оружие, оставленное отцом, вниз, в кладовую. Никто не смотрит за ним теперь, когда отца нет, и за годы моего детства оно всё покрылось копотью. Я хочу снести его туда, куда не достанет дым».
— Хотелось бы мне, дитя, — отвечала Евриклея, — чтобы ты совсем взял управление домом в свои руки и сам присматривал за всем добром. Но кто же пойдёт с тобою и посветит тебе в кладовую? Служанки посветили бы, но ты не позволил им.
— Чужеземец, — сказал Телемах, — посветит мне; кто ест мой хлеб, тот должен его отработать, откуда бы он ни пришёл.
Евриклея сделала, как ей было велено, и заперла женщин в их покое на засов. Тогда Одиссей с сыном поспешно принялись уносить внутрь шлемы, щиты и копья; и Афина шла перед ними с золотым светильником в руке, разливавшим мягкое и яркое сияние, и тогда Телемах сказал: «Отец, глаза мои видят великое чудо: стены со стропилами, поперечные балки и опоры, на которых они покоятся, — всё светится, словно пылающим огнём. Верно, здесь какой-то бог, сошедший с неба».
— Тише, — отвечал Одиссей, — молчи и ни о чём не спрашивай, ибо таков обычай богов. Ступай-ка спать, а меня оставь здесь поговорить с твоей матерью и служанками. Мать твоя в своём горе станет расспрашивать меня обо всём.
Тогда Телемах при свете факела прошёл на другую сторону внутреннего двора, в покой, где он всегда спал. Там он пролежал в постели до утра, а Одиссей остался в галерее, размышляя о том, как бы ему с помощью Афины перебить женихов.
Тогда Пенелопа сошла из своего покоя, подобная Афродите или Артемиде, и ей поставили у огня, на её привычном месте, кресло, выложенное завитками из серебра и слоновой кости. Его сделал Икмалий, и скамеечка для ног была сработана с ним из одного куска; покрыто оно было толстым руном; на него она теперь и села, а служанки пришли из женского покоя к ней. Они принялись убирать столы, за которыми обедали злые женихи, и унесли оставшийся хлеб вместе с кубками, из которых те пили. Они вытряхнули угли из жаровен и наложили в них много дров, чтобы давали и свет, и тепло; но Меланфо снова принялась бранить Одиссея и сказала: «Чужеземец, ты что, намерен досаждать нам, слоняясь по дому всю ночь и подглядывая за женщинами? Убирайся вон, негодный, и ешь свой ужин там, не то тебя выгонят головнёй».
Одиссей гневно взглянул на неё и ответил: «Добрая женщина, отчего ты так на меня сердишься? Оттого ли, что я нечист, и одежда моя вся в лохмотьях, и я вынужден ходить по миру, прося подаяния, как обычно делают бродяги и нищие? Я и сам был некогда богат и владел прекрасным домом; в те дни я подавал многим бродягам, таким, каков я теперь, кто бы они ни были и в чём бы ни нуждались. У меня было без счёта слуг и всего прочего, что есть у людей, живущих в довольстве и почитаемых богатыми, но Зевсу было угодно всё у меня отнять; поэтому, женщина, берегись, как бы и тебе не лишиться той гордости и того положения, в котором ты ныне кичишься перед подругами; остерегайся, как бы не впасть в немилость у своей госпожи и как бы не вернулся домой Одиссей, ибо ещё есть надежда, что он вернётся. К тому же, если он и умер, как ты думаешь, то по воле Аполлона оставил после себя сына, Телемаха, который заметит всякий проступок служанок в доме, ибо он уже вышел из детских лет».
Пенелопа услышала, что он говорит, и выбранила служанку: «Бесстыжая девка, — сказала она, — я вижу, как мерзко ты себя ведёшь, и ты за это поплатишься. Ты прекрасно знала, ибо я сама тебе сказала, что я собираюсь повидать чужеземца и расспросить его о моём муже, о котором я так непрестанно скорблю».
Затем она сказала своей старшей ключнице Евриноме: «Принеси кресло и положи на него руно, чтобы чужеземец сел, пока будет рассказывать свою повесть и слушать то, что я хочу сказать. Я хочу задать ему несколько вопросов».
Евринома тотчас принесла кресло и положила на него руно, и, как только Одиссей сел, Пенелопа начала так: «Чужеземец, прежде всего я спрошу тебя: кто ты и откуда? Расскажи мне о своём городе и о родителях».
— Госпожа, — отвечал Одиссей, — кто на всём лице земли осмелится укорить тебя? Слава твоя достигает самого небесного свода; ты подобна какому-нибудь безупречному царю, который блюдёт правду, властвуя над великим и доблестным народом: земля приносит пшеницу и ячмень, деревья гнутся под тяжестью плодов, овцы приносят ягнят, и море изобилует рыбой благодаря его добродетелям, и народ его творит при нём добрые дела. И всё же, раз я сижу здесь, в твоём доме, спроси меня о чём-нибудь другом и не допытывайся о моём роде и семье, не то ты пробудишь воспоминания, которые ещё больше умножат мою скорбь. Мне очень тяжко, но не подобает мне сидеть и плакать и стенать в чужом доме, да и нехорошо так непрестанно горевать. Кто-нибудь из слуг или даже ты сама станешь пенять на меня и говорить, что глаза мои полны слёз оттого, что я отяжелел от вина.
Тогда Пенелопа ответила: «Чужеземец, небо отняло у меня всю красоту, и лица, и стана, когда аргивяне отплыли к Трое, а с ними и мой дорогой муж. Если бы он вернулся и взял на себя заботу о моих делах, меня больше почитали бы, и я являлась бы людям в лучшем виде. А теперь я подавлена заботами и бедами, которые небу угодно было обрушить на меня. Вожди со всех наших островов — с Дулихия, Зама и Закинфа, а также с самой Итаки — сватаются ко мне против моей воли и расточают моё имение. Потому я не могу оказывать внимания ни чужеземцам, ни молящим, ни людям, что называют себя искусными мастерами, но всё время сокрушаюсь сердцем об Одиссее. Они хотят, чтобы я тотчас снова вышла замуж, и мне приходится придумывать уловки, чтобы их обмануть. Прежде всего небо вложило мне в сердце мысль поставить в моём покое большой ткацкий стан и начать работу над огромной тканью тонкого рукоделия. Тогда я сказала им: „Милые мои, Одиссей и вправду умер, но всё же не торопите меня тотчас снова выходить замуж; подождите — ибо я не хочу, чтобы моё искусство в рукоделии пропало бесследно, — пока я не кончу ткать погребальный покров для героя Лаэрта, чтобы он был готов к тому времени, когда его возьмёт смерть. Он очень богат, и здешние женщины станут судачить, если его положат без покрова“. Так я сказала, и они согласились; и вот я весь день трудилась над своей великой тканью, а ночью при свете факелов распускала петли снова. Так я морочила их три года, и они ничего не замечали, но когда время шло и наступил уже четвёртый год, при убывании лун, и исполнилось много дней, эти негодные девки, мои служанки, выдали меня женихам, и те ворвались ко мне и застигли меня; они очень на меня разгневались, и мне пришлось закончить работу, хотела я того или нет. И теперь я не вижу, какую ещё уловку найти, чтобы избежать этого брака. Родители сильно на меня давят, а сын мой досадует на опустошение, которое женихи чинят в его имении, ибо он уже достаточно взрослый, чтобы всё это понимать, и вполне способен сам вести свои дела, ибо небо наделило его превосходным нравом. И всё же, несмотря на всё это, скажи мне, кто ты и откуда, — ведь были же у тебя какие-нибудь отец и мать; не от дуба же ты родился и не от скалы».
Тогда Одиссей ответил: «Госпожа, жена Одиссея, раз ты упорно расспрашиваешь меня о моём роде, я отвечу, чего бы мне это ни стоило: людям должно быть готовыми к боли, когда они пробыли в изгнании так долго, как я, и столько выстрадали среди стольких народов. Как бы то ни было, на твой вопрос я расскажу тебе всё, о чём ты спрашиваешь. Есть посреди моря прекрасный и плодородный остров, зовётся он Крит; он густо населён, и на нём девяносто городов; люди там говорят на многих разных языках, перемешанных между собою, ибо живут там ахейцы, отважные этеокритяне, дорийцы, разделённые на три племени, и благородные пеласги. Есть там великий город Кносс, где царствовал Минос, который каждые девять лет беседовал с самим Зевсом. Минос был отцом Девкалиона, а я его сын, ибо у Девкалиона было два сына — Идоменей и я. Идоменей отплыл к Трое, а я, младший, зовусь Эфоном; брат же мой был и старше, и доблестнее; и вот на Крите я увидел Одиссея и оказал ему гостеприимство, ибо ветры занесли его туда, когда он плыл к Трое, сбив его с пути у мыса Малеи и оставив в Амнисе, против пещеры Илифии, где гавани трудны для входа и где он едва мог найти укрытие от бушевавших тогда ветров. Едва прибыв туда, он пошёл в город и спросил об Идоменее, называя себя его старым и дорогим другом, но Идоменей уже дней десять или двенадцать как отплыл к Трое; поэтому я взял его в свой дом и оказал ему всяческое гостеприимство, ибо у меня всего было в изобилии. Кроме того, я накормил бывших с ним людей ячменной мукой из общественных запасов и собрал для них вина и быков, чтобы они приносили жертвы сколько душе угодно. Они пробыли у меня двенадцать дней, ибо дул такой сильный северный ветер, что и на суше едва можно было устоять на ногах. Думаю, какой-то недружелюбный бог поднял его против них, но на тринадцатый день ветер стих, и они уплыли».
Много ещё правдоподобных историй рассказал ей Одиссей, и Пенелопа плакала, слушая, ибо сердце её растаяло. Как тает снег на горных вершинах, когда на него дохнут ветры с юго-востока и запада и растопят его, так что реки текут полные до берегов, так и по её щекам струились слёзы о муже, который всё это время сидел рядом с нею. Одиссей сочувствовал ей и жалел её, но глаза его оставались тверды, как рог или железо, и даже не дрогнули, — так искусно сдерживал он слёзы. Затем, когда она облегчила душу плачем, она снова обратилась к нему и сказала: «Теперь, чужеземец, я испытаю тебя и посмотрю, вправду ли ты принимал у себя моего мужа и его людей, как говоришь. Скажи же мне, как он был одет, каков он был с виду, и то же самое о его спутниках».
— Госпожа, — отвечал Одиссей, — это было так давно, что я едва ли могу сказать. Двадцать лет прошло с тех пор, как он покинул мой дом и отправился дальше; но я расскажу тебе, насколько смогу припомнить. На Одиссее был плащ из пурпурной шерсти, двойной, и застёгнут он был золотой пряжкой с двумя петлями для иглы. На лицевой её стороне было изображение: пёс держит в передних лапах пятнистого оленёнка и следит за ним, а тот лежит, задыхаясь, на земле. Все дивились тому, как это было сделано из золота: пёс смотрит на оленёнка и душит его, а оленёнок судорожно бьётся, стараясь вырваться. А рубашка, что была у него на теле, была так мягка, что облегала его, словно кожица луковицы, и блестела на солнце, к восхищению всех женщин, видевших её. И ещё скажу тебе, а ты положи моё слово себе на сердце: я не знаю, носил ли Одиссей эту одежду, когда покинул дом, или кто-нибудь из спутников дал ему её во время плавания; а может быть, кто-нибудь, у кого он гостил, подарил её ему, ибо у него было много друзей и мало равных среди ахейцев. Я сам дал ему медный меч и прекрасный пурпурный плащ, двойной, с рубашкой до пят и проводил его на корабль со всяческими почестями. С ним был слуга, немного старше его самого, и я могу сказать тебе, каков он был: плечи у него были сутулые, сам он был смугл и с густыми курчавыми волосами. Звали его Еврибат, и Одиссей обходился с ним дружественнее, чем со всеми остальными, ибо тот был ему ближе всех по духу.
Ещё глубже растрогалась Пенелопа, услышав неоспоримые приметы, которые изложил ей Одиссей; и когда она вновь нашла облегчение в слезах, то сказала ему: «Чужестранец, я и прежде была расположена жалеть тебя, но отныне ты будешь в моём доме почитаем и желанен. Это я дала Одиссею ту одежду, о которой ты говоришь. Я сама вынула её из кладовой и сложила, и я же дала ему золотую застёжку, чтобы он носил её как украшение. Увы! Никогда уже не встречу я его дома. Злая судьба заставила его отправиться в тот ненавистный город, самого имени которого я не в силах даже произнести».
Тогда Одиссей отвечал: «Госпожа, супруга Одиссея, не губи больше своей красоты, так горько печалясь о своей утрате, хотя я едва ли могу тебя за это винить. Женщина, любившая мужа и родившая ему детей, естественно, скорбит, потеряв его, даже будь он человеком гораздо худшим, чем Одиссей, который, говорят, был подобен богу. И всё же утри слёзы и выслушай, что я могу тебе рассказать. Я ничего от тебя не утаю и могу сказать с полной правдой, что недавно слышал об Одиссее, будто он жив и на пути домой; он находится у феспротов и везёт с собою много ценных сокровищ, которые выпросил у того и у другого из них; но корабль его и всю его дружину он потерял, когда они отплывали от острова Тринакии, ибо Зевс и бог солнца гневались на него за то, что его люди закололи коров бога солнца, и все они до единого утонули. Одиссей же держался за киль корабля, и его прибило к земле феаков, которые близкая родня бессмертным; они почтили его, словно бога, одарили многими дарами и желали проводить его домой целым и невредимым. Да Одиссей и был бы здесь уже давно, если бы не рассудил за лучшее ходить из земли в землю, собирая богатство; ибо нет среди живущих человека столь хитроумного, как он; никто не может с ним сравниться. Всё это рассказал мне Фидон, царь феспротов, и он клялся мне — совершая при этом возлияния в своём доме, — что корабль уже спущен к воде и найдены гребцы, которые отвезут Одиссея в его отчизну. Меня он отправил прежде, ибо как раз случился феспротский корабль, плывший на пшеничный остров Дулихий, но он показал мне все сокровища, какие собрал Одиссей, и их лежало в доме царя Фидона столько, что хватило бы прокормить его род в десяти поколениях; царь же сказал, что Одиссей отправился в Додону, чтобы узнать волю Зевса от высокого дуба и проведать, вернуться ли ему после столь долгого отсутствия на Итаку открыто или тайно. Итак, знай, что он невредим и скоро будет здесь; он совсем близко и не может долее оставаться вдали от дома; и всё же я подкреплю мои слова клятвой и призову в свидетели Зевса, первого и могущественнейшего из всех богов, а также этот очаг Одиссея, к которому я ныне пришёл, что всё сказанное мною непременно сбудется. Одиссей вернётся в этом же самом году; на исходе этого месяца и в начале следующего он будет здесь».
— Да будет так, — отвечала Пенелопа, — если слова твои сбудутся, ты получишь от меня такие дары и такое расположение, что всякий, кто тебя увидит, станет поздравлять тебя; но я слишком хорошо знаю, как всё будет. Одиссей не вернётся, и ты не получишь отсюда провожатых, ибо, как верно то, что Одиссей некогда был, так верно и то, что нет ныне в доме таких хозяев, каким был он, чтобы принимать почтенных странников или помогать им на пути домой. А теперь вы, служанки, омойте ему ноги и постелите ему постель на ложе с покрывалами и одеялами, чтобы ему было тепло и покойно до утра. А на рассвете омойте его и снова умастите, чтобы он сидел в крытой галерее и вкушал пищу вместе с Телемахом. Тем хуже будет тому из этих ненавистных людей, кто будет с ним неучтив; хочет он того или нет, а делать ему в этом доме больше нечего. Ибо как же ты, чужестранец, сможешь узнать, превосхожу ли я других женщин и добротою сердца, и разумом, если я позволю тебе обедать в моих галереях грязным и в лохмотьях? Люди живут лишь малый срок; если человек жесток и поступает жестоко, люди желают ему зла, пока он жив, и говорят о нём с презрением, когда он умрёт; но кто праведен и поступает праведно, того хвалят люди во всех землях, и многие назовут его блаженным.
Одиссей отвечал: «Госпожа, я отрёкся от покрывал и одеял с того самого дня, как покинул снежные горы Крита, взойдя на корабль. Я буду лежать так же, как лежал до сих пор многие бессонные ночи. Ночь за ночью проводил я на любом жёстком ночлеге, дожидаясь утра. Не люблю я также, когда мне моют ноги; я не позволю ни одной из молодых вертихвосток в твоём доме коснуться моих ног; но если есть у тебя какая-нибудь старая и почтенная женщина, перенёсшая столько же горя, сколько я, ей я позволю омыть их».
На это Пенелопа сказала: «Дорогой мой гость, из всех гостей, когда-либо приходивших в мой дом, не было ни одного, кто говорил бы во всём столь прекрасно и пристойно, как ты. Есть в доме весьма почтенная старушка — та самая, что приняла на руки моего бедного, дорогого мужа в ночь, когда он родился, и выкормила его во младенчестве. Она теперь очень слаба, но она омоет тебе ноги». «Подойди сюда, Евриклея, — сказала она, — и омой ноги ровеснику твоего господина; думаю, у Одиссея руки и ноги теперь такие же, как у него, ибо беды всех нас старят ужасно быстро».
При этих словах старуха закрыла лицо руками; она заплакала и, причитая, сказала: «Дитя моё милое, ума не приложу, что мне с тобою делать. Я уверена, что никто никогда не был благочестивее тебя, и всё же Зевс тебя ненавидит. Никто на всём свете не сжёг ему больше бедренных костей и не принёс ему лучших гекатомб, чем ты, когда молился, чтобы самому дожить до бодрой старости и увидеть, как вырастет твой сын и станет похож на тебя; и вот смотри, как он одному тебе преградил возвращение в твой собственный дом. Не сомневаюсь, что женщины в каком-нибудь чужеземном дворце, куда попал Одиссей, насмехаются над ним так же, как все эти негодницы здесь насмехались над тобой. Не удивляюсь, что ты не хочешь, чтобы они мыли тебя после того, как они тебя оскорбляли; я сама охотно омою тебе ноги, раз Пенелопа велела мне это сделать; я омою их и ради Пенелопы, и ради тебя самого, ибо ты пробудил в душе моей живейшее сострадание; и позволь мне сказать ещё вот что, а ты послушай: много всяких бедствующих странников приходило сюда и прежде, но смею сказать, что ни один ещё не был так похож на Одиссея станом, голосом и ногами, как ты».
— Те, кто видел нас обоих, — отвечал Одиссей, — всегда говорили, что мы удивительно похожи друг на друга, и вот теперь ты сама это заметила.
Тогда старуха взяла котёл, в котором собиралась мыть ему ноги, налила в него вдоволь холодной воды и добавляла горячей, пока купель не стала достаточно тёплой. Одиссей сидел у огня, но вскоре отвернулся от света, ибо ему пришло на ум, что, когда старуха возьмёт его ногу, она узнает некий рубец на ней, и тогда откроется вся правда. И в самом деле, едва начала она омывать своего господина, как тотчас узнала рубец, оставленный ему диким вепрем, когда он охотился на горе Парнас со своим превосходным дедом Автоликом — искуснейшим вором и клятвопреступником на всём свете — и с сыновьями Автолика. Сам Гермес наделил его этим даром, ибо Автолик сжигал ему бедренные кости коз и козлят, и потому бог благоволил к нему. Случилось однажды, что Автолик приехал на Итаку и застал новорождённым дитя своей дочери. Как только он отужинал, Евриклея положила младенца ему на колени и сказала: «Автолик, придумай имя своему внуку; ты ведь очень желал его иметь».
— Зять мой и дочь, — отвечал Автолик, — назовите дитя так: я сильно гневаюсь на многих людей в разных местах, и на мужчин, и на женщин; потому назовите дитя «Одиссей», то есть дитя гнева. Когда он вырастет и приедет навестить родню своей матери на Парнасе, где лежат мои владения, я сделаю ему подарок и отпущу его домой радостным.
Вот почему Одиссей отправился на Парнас за подарками Автолика, и тот вместе с сыновьями пожал ему руку и радушно его встретил. Бабка его Амфифея обняла его и поцеловала в голову и в оба его прекрасных глаза, а Автолик велел сыновьям приготовить обед, и они сделали, как он сказал. Они привели пятилетнего быка, ободрали его, приготовили и разрубили на части; потом тщательно разрезали их на мелкие куски и нанизали на вертела; изжарили их как следует и разнесли всем доли. Так весь долгий день до самого заката солнца они пировали, и каждый получил свою полную долю, так что все были довольны; а когда солнце село и стемнело, они легли и вкусили дар сна.
Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, сыновья Автолика вышли с собаками на охоту, и Одиссей пошёл с ними. Они поднялись по лесистым склонам Парнаса и вскоре достигли его овеваемых ветром горных долин; а когда солнце, только что поднявшееся из медленных, тихих струй Океана, начало припекать поля, они пришли в горное ущелье. Собаки бежали впереди, отыскивая следы зверя, за которым гнались, а за ними шли сыновья Автолика, и среди них Одиссей, следом за собаками, с длинным копьём в руке. Здесь в густом кустарнике было логово огромного вепря, столь густом, что ни ветер, ни дождь не проникали сквозь него, и не пробивались туда лучи солнца, а земля под ним была густо усыпана опавшими листьями. Вепрь услышал шум людских шагов и лай собак со всех сторон, когда охотники подступили к нему, и бросился из логова, вздыбил щетину на загривке и стал против них, а глаза его метали огонь. Одиссей первым поднял копьё и попытался вонзить его в зверя, но вепрь оказался проворнее и ринулся на него сбоку, распоров ему ногу над коленом глубокой раной, которая, однако, не дошла до кости. А вепря Одиссей поразил в правое плечо, и острие копья прошло его насквозь, так что он, хрипя, рухнул в пыль, и жизнь покинула его. Сыновья Автолика занялись тушей вепря и перевязали рану Одиссея; затем, произнеся заговор, чтобы остановить кровь, они поспешили домой. Когда же Автолик и его сыновья совсем исцелили Одиссея, они одарили его великолепными дарами и отпустили обратно на Итаку с великим взаимным благорасположением. Когда он вернулся, отец и мать обрадовались ему и расспросили обо всём и о том, как он поранился и получил этот рубец; и он рассказал им, как вепрь распорол ему ногу, когда он охотился с Автоликом и его сыновьями на горе Парнас.
Едва Евриклея взяла в руки ногу с рубцом и крепко ухватила её, она узнала его и тотчас выпустила ногу. Нога упала в купель, медь зазвенела, купель опрокинулась, и вся вода пролилась на землю; глаза Евриклеи меж радостью и горем наполнились слезами, и она не могла вымолвить ни слова, но наконец схватила Одиссея за бороду и сказала: «Дитя моё милое, я уверена, что ты и есть сам Одиссей, только я не узнала тебя, пока не коснулась и не ощупала тебя своими руками».
Говоря это, она взглянула на Пенелопу, словно желая сказать ей, что её дорогой муж в доме, но Пенелопа не могла смотреть в ту сторону и видеть, что происходит, ибо Афина отвлекла её внимание; тогда Одиссей схватил Евриклею за горло правой рукой, а левой притянул её к себе и сказал: «Няня, неужели ты хочешь погубить меня, ты, вскормившая меня собственной грудью, теперь, когда после двадцати лет скитаний я наконец снова вернулся в свой дом? Раз уж небо внушило тебе узнать меня, держи язык за зубами и не говори об этом ни слова никому другому в доме, ибо, если ты проговоришься, говорю тебе — и так непременно будет, — что, если небо даст мне лишить жизни этих женихов, я не пощажу и тебя, хоть ты и моя кормилица, когда стану убивать прочих женщин».
— Дитя моё, — отвечала Евриклея, — что ты такое говоришь? Ты ведь хорошо знаешь, что ничто не может ни согнуть, ни сломить меня. Я буду молчать, как камень или кусок железа; и ещё скажу тебе, а ты положи моё слово себе на сердце: когда небо предаст женихов в твои руки, я назову тебе тех женщин в доме, что вели себя дурно, и тех, что невиновны.
И Одиссей отвечал: «Няня, не следует тебе так говорить; я и сам вполне могу составить себе суждение о каждой из них; держи язык за зубами и предоставь всё небу».
Как только он это сказал, Евриклея вышла из галереи за свежей водой, ибо прежняя вся пролилась; и когда она омыла его и умастила маслом, Одиссей придвинул своё сиденье ближе к огню, чтобы согреться, и спрятал рубец под лохмотьями. Тогда Пенелопа заговорила с ним и сказала:
— Чужестранец, мне хотелось бы коротко поговорить с тобой ещё об одном деле. Правда, уже почти пора спать — по крайней мере тем, кто может уснуть, несмотря на печаль. Мне же небо даровало жизнь столь безмерного горя, что даже днём, когда я занята своими делами и присматриваю за служанками, я всё время плачу и сетую; а потом, когда приходит ночь и все мы ложимся спать, я лежу без сна, раздумывая, и сердце моё становится добычей непрестанных и жестоких мук. Как бурая соловьиха, дочь Пандарея, поёт ранней весной, сидя в тенистой чаще сокрытая, и многими жалобными трелями изливает повесть о том, как по злосчастью убила она собственное дитя Итила, сына царя Зета, так и мой ум мечется и колеблется в нерешимости: оставаться ли мне здесь с сыном и беречь моё добро, моих рабов и величие моего дома, из уважения к людской молве и к памяти покойного мужа, или не пора ли уже мне уйти с лучшим из этих женихов, что сватаются ко мне и дарят мне столь великолепные дары. Пока мой сын был ещё мал и неразумен, он и слышать не хотел, чтобы я покинула дом мужа, но теперь, когда он вырос, он просит и умоляет меня об этом, негодуя на то, как женихи поедают его добро. Выслушай же сон, который мне приснился, и истолкуй его мне, если можешь. Есть у меня в доме двадцать гусей, что едят мешанку из корыта и которых я очень люблю. Мне снилось, что с горы ринулся вниз огромный орёл и вонзил свой кривой клюв в шею каждому из них, пока не убил их всех. Затем он взмыл в небо, а они остались лежать мёртвыми по всему двору; и я во сне плакала так, что все мои служанки собрались вокруг меня, — так жалостно я горевала оттого, что орёл убил моих гусей. Потом он вернулся, сел на выступающую балку, заговорил со мною человеческим голосом и велел мне перестать плакать. «Не падай духом, — сказал он, — дочь Икария; это не сон, а видение доброго предзнаменования, которое непременно сбудется. Гуси — это женихи, а я уже не орёл, но твой собственный муж, который вернулся к тебе и который предаст этих женихов позорной кончине». Тут я проснулась и, выглянув, увидела моих гусей у корыта, клюющих свою мешанку, как обычно.
— Этот сон, госпожа, — отвечал Одиссей, — допускает лишь одно толкование, ибо разве не сам Одиссей сказал тебе, как он исполнится? Он предвещает гибель женихов, и ни один из них не спасётся.
И Пенелопа отвечала: «Чужестранец, сны — вещь весьма странная и необъяснимая, и сбываются они далеко не всегда. Есть двое ворот, через которые выходят эти бесплотные призраки; одни из рога, другие из слоновой кости. Те, что выходят из ворот слоновой кости, пусты и обманчивы, а те, что из роговых ворот, что-то значат для тех, кто их видит. Не думаю, однако, что мой сон вышел из роговых ворот, хотя я и мой сын были бы весьма благодарны, если бы так оказалось. И ещё скажу тебе — а ты положи моё слово себе на сердце: грядущая заря принесёт злосчастный день, который разлучит меня с домом Одиссея, ибо я собираюсь устроить состязание с топорами. Муж мой ставил во дворе двенадцать топоров, один за другим, словно подпорки, на которых строят корабль; потом отходил от них и пускал стрелу сквозь все двенадцать. Я заставлю женихов попытаться сделать то же самое, и тот из них, кто легче всех натянет тетиву на лук и пошлёт стрелу сквозь все двенадцать топоров, за тем я и последую и покину этот дом моего законного мужа, столь прекрасный и столь обильный богатством. Но и тогда, не сомневаюсь, я буду вспоминать его в снах».
Тогда Одиссей отвечал: «Госпожа, супруга Одиссея, не откладывай своего состязания, ибо Одиссей вернётся прежде, чем они сумеют натянуть тетиву, как бы ни бились над луком, и пустить стрелы сквозь железо».
На это Пенелопа сказала: «Пока ты, гость, будешь сидеть здесь и беседовать со мною, у меня не явится желания идти спать. Но люди не могут вечно обходиться без сна, и небо назначило нам, живущим на земле, время для всякого дела. Поэтому я поднимусь наверх и лягу на то ложе, которое не перестаю орошать слезами с того дня, как Одиссей отправился в город с ненавистным именем».
Затем она поднялась наверх в свой покой, не одна, а в сопровождении служанок, и там оплакивала своего дорогого мужа, пока Афина не излила ей на веки сладкий сон.