И вот пришёл некий простой бродяга, что ходил просить подаяния по всему городу Итаке и славился как неисправимый обжора и пьяница. Не было в этом человеке ни силы, ни крепости, хотя с виду он был здоровенный детина; настоящее его имя, то, что дала ему мать, было Арней, но молодёжь в округе звала его Иром, потому что он бегал с поручениями для всякого, кто бы его ни послал. Едва придя, он принялся оскорблять Одиссея и пытаться выгнать его из собственного дома.
— Убирайся, старик, — закричал он, — от двери, не то тебя выволокут вон за шиворот и за пятки. Разве ты не видишь, что все они подмигивают мне и хотят, чтобы я выставил тебя силой, только мне не хочется этого делать? Вставай же и уходи сам, не то дело дойдёт у нас до кулаков.
Одиссей нахмурился и сказал ему: «Друг мой, я не причиняю тебе никакого вреда; люди подают тебе много, но я не завидую. В этих дверях хватит места для нас обоих, и тебе незачем жалеть для меня того, что не тебе раздавать. Ты, видно, такой же бродяга, как и я, но, может быть, со временем боги пошлют нам удачу получше. Только не болтай слишком много о драке, не то ты меня рассердишь, и, хоть я и стар, я залью тебе кровью рот и грудь. Если я это сделаю, завтра мне будет спокойнее, ибо ты больше не придёшь в дом Одиссея».
Ир сильно разгневался и ответил: «Ах ты, грязный обжора, тараторишь, точно старая торговка рыбой. Так и хочется мне схватить тебя обеими руками и вышибить тебе зубы из головы, как кабаньи клыки. Готовься же, и пусть эти люди станут вокруг и смотрят. Никогда тебе не одолеть того, кто настолько тебя моложе».
Так ожесточённо бранили они друг друга на гладкой мостовой перед дверьми, и Антиной, увидев, что происходит, от души рассмеялся и сказал остальным: «Вот лучшая потеха, какую вы когда-либо видели; никогда ещё небо не посылало ничего подобного в этот дом. Чужеземец и Ир поссорились и собираются драться; давайте же сразу стравим их».
Женихи, смеясь, подошли все и обступили двух оборванных бродяг. «Слушайте меня, — сказал Антиной, — там, у огня, лежат козьи желудки, которые мы начинили кровью и жиром и отложили на ужин; тот, кто победит и покажет себя сильнейшим, выберет себе любой из них; он будет допущен к нашему столу, а никакого другого нищего мы вовсе не пустим в дом».
Все остальные согласились, но Одиссей, чтобы сбить их со следа, сказал: «Господа, старику вроде меня, измученному страданиями, не устоять против молодого; но неугомонное брюхо гонит меня вперёд, хотя я знаю, что дело может кончиться лишь тем, что меня поколотят. Вы должны, однако, поклясться, что никто из вас не нанесёт мне бесчестного удара, чтобы помочь Иру и обеспечить ему победу».
Они поклялись, как он велел, и, когда они принесли клятву, Телемах вставил слово и сказал: «Чужеземец, если ты намерен рассчитаться с этим малым, тебе нечего бояться никого здесь. Кто ударит тебя, тому придётся драться не с одним. Я здесь хозяин, а прочие вожди, Антиной и Евримах, оба люди разумные, одного со мною мнения».
Все согласились, и Одиссей подпоясал свои старые лохмотья вокруг чресел, обнажив тем самым могучие бёдра, широкую грудь и плечи и мощные руки; Афина же подошла к нему и сделала его члены ещё крепче. Женихи были безмерно изумлены, и один, обращаясь к соседу, говорил: «Какое бедро выставил чужеземец из-под своих старых лохмотьев, — скоро от Ира ничего не останется».
Ир, слыша их, начал сильно беспокоиться, но слуги подпоясали его силой и вывели [на открытую часть двора] в таком страхе, что все члены его тряслись. Антиной выбранил его и сказал: «Хвастливый задира, лучше бы тебе вовсе не родиться, если ты боишься такого старого, разбитого существа, как этот бродяга. Поэтому говорю тебе — и так непременно будет, — если он побьёт тебя и окажется сильнее, я отправлю тебя на корабле на материк и пошлю к царю Ехету, который убивает всякого, кто к нему приблизится. Он отрежет тебе нос и уши и вырвет внутренности, чтобы их сожрали собаки».
Это напугало Ира ещё сильнее, но его вывели на середину двора, и оба подняли руки для боя. Тогда Одиссей стал размышлять, ударить ли его так сильно, чтобы тут же прикончить, или нанести ему удар полегче, который лишь сбил бы его с ног; в конце концов он рассудил, что лучше нанести удар полегче, чтобы ахейцы не начали подозревать, кто он такой. И вот они начали драться, и Ир ударил Одиссея в правое плечо; но Одиссей ударил Ира в шею под ухом так, что проломил ему кости черепа, и кровь хлынула у него изо рта; он со стоном рухнул в пыль, скрежеща зубами и колотя ногами по земле, а женихи вскинули руки и чуть не умерли со смеху, когда Одиссей схватил его за ногу и выволок во внешний двор до самых ворот. Там он прислонил его к стене и вложил ему в руки посох. «Сиди здесь, — сказал он, — и отгоняй собак и свиней; ты жалкое создание, и если ещё раз попробуешь сделаться царём нищих, тебе придётся ещё хуже».
Затем он закинул на плечо свою грязную старую суму, всю рваную и дырявую, на верёвке, на которой она висела, и вернулся сесть на порог; а женихи пошли в галереи, смеясь и приветствуя его: «Да даруют тебе Зевс и все прочие боги, — говорили они, — всё, чего ты пожелаешь, за то, что ты положил конец назойливости этого ненасытного бродяги. Мы скоро переправим его на материк, к царю Ехету, который убивает всякого, кто к нему приблизится».
Одиссей принял это как доброе предзнаменование, а Антиной поставил перед ним большой козий желудок, начинённый кровью и жиром. Амфином достал из корзины два хлеба и принёс ему, поднимая за него при этом золотой кубок с вином. «Удачи тебе, — сказал он, — отец-чужеземец; сейчас тебе очень худо, но я надеюсь, что со временем для тебя настанут лучшие дни».
На это Одиссей ответил: «Амфином, ты, видно, человек большого разума, да так оно и должно быть, если вспомнить, чей ты сын. Я слышал о твоём отце добрые речи: это Нис из Дулихия, муж и храбрый, и богатый. Мне говорят, что ты его сын, и ты кажешься человеком немалого достоинства; поэтому выслушай меня и вникни в то, что я скажу. Человек — самое суетное из всех созданий, что живут на земле. Покуда небо даёт ему здоровье и силу, он думает, что впредь с ним не случится никакой беды, а когда блаженные боги насылают на него горе, он несёт его, как поневоле должен, и мирится с ним как может; ибо всемогущий бог даёт людям их помыслы день за днём. Я знаю это хорошо, ибо и я был некогда богат и много творил неправды в упрямстве своей гордыни, полагаясь на то, что отец и братья поддержат меня; поэтому пусть человек всегда и во всём боится бога и принимает то добро, которое небу угодно ему послать, без суетного тщеславия. Подумай, как бесчестно то, что творят эти женихи; посмотри, как они расточают имение и бесчестят жену того, кто непременно вернётся когда-нибудь, и притом уже скоро. Да, он скоро будет здесь; пусть же небо прежде тихо отправит тебя домой, чтобы ты не встретился с ним в день его прихода, ибо, едва он окажется здесь, они с женихами не разойдутся без крови».
С этими словами он совершил возлияние и, выпив, снова вложил золотой кубок в руки Амфинома, который отошёл, задумчивый, склонив голову, ибо предчувствовал беду. Но и так он не избежал гибели, ибо Афина обрекла его пасть от руки Телемаха. И он снова сел на то место, откуда пришёл.
Тогда Афина вложила Пенелопе в сердце мысль показаться женихам, чтобы ещё сильнее разжечь их любовь к ней и снискать себе ещё больший почёт у сына и мужа. И вот она притворно усмехнулась и сказала: «Евринома, я передумала, и мне вздумалось показаться женихам, хоть я их и ненавижу. Я хотела бы также намекнуть сыну, что лучше бы ему больше не иметь с ними никаких дел. Говорят они достаточно учтиво, но замышляют зло».
— Дитя моё дорогое, — отвечала Евринома, — всё, что ты сказала, верно; пойди и скажи об этом сыну, но прежде умойся и умасти лицо. Не ходи с щеками, сплошь залитыми слезами; не годится тебе так непрестанно горевать; ведь Телемах, которого ты всегда молила богов дожить увидеть с бородою, уже вырос.
— Я знаю, Евринома, — отвечала Пенелопа, — что ты желаешь мне добра, но не уговаривай меня умываться и умащаться, ибо небо отняло у меня всю мою красоту в тот день, когда отплыл мой муж; а всё же скажи Автоное и Гипподамии, что они мне нужны. Они должны быть со мною, когда я буду в галерее; я не пойду к мужчинам одна; мне не подобает так поступать.
Тогда старуха вышла из покоя, чтобы велеть служанкам идти к своей госпоже. Тем временем Афина задумала иное и погрузила Пенелопу в сладкий сон; та прилегла на ложе, и члены её отяжелели от сна. Тогда богиня излила на неё прелесть и красоту, чтобы все ахейцы дивились ей. Она омыла ей лицо амброзийной прелестью, какую носит Афродита, когда идёт плясать с Харитами; она сделала её выше ростом и величавее станом, а цветом лица — белее только что распиленной слоновой кости. Совершив всё это, Афина удалилась, и тогда служанки вошли из женского покоя и разбудили Пенелопу своими разговорами.
— Каким дивно сладким сном я спала, — сказала она, проводя руками по лицу, — несмотря на всё моё горе. О, если бы Артемида дала мне умереть так сладко теперь же, в это самое мгновение, чтобы мне не изнывать больше в отчаянии по утраченному дорогому мужу, который обладал всеми добрыми качествами и был самым выдающимся мужем среди ахейцев!
С этими словами она сошла из верхнего покоя, не одна, а в сопровождении двух служанок, и, подойдя к женихам, стала у одного из столбов, поддерживающих кровлю галереи, держа перед лицом покрывало, и по обе стороны от неё стояло по степенной служанке. Увидев её, женихи были так потрясены и так безумно в неё влюбились, что каждый молил, чтобы она досталась ему в подруги ложа.
— Телемах, — сказала она, обращаясь к сыну, — боюсь, ты уже не так рассудителен и благонравен, как бывал прежде. Когда ты был моложе, у тебя было больше чувства приличия; теперь же, когда ты вырос, хотя чужеземец, глядя на тебя, по росту и красоте принял бы тебя за сына зажиточного отца, поведение твоё вовсе не таково, каким должно быть. Что это за смятение тут было и как ты допустил, чтобы с чужеземцем обошлись так позорно? Что было бы, если бы он, будучи молящим в нашем доме, получил тяжкое увечье? Конечно, это легло бы на тебя великим бесчестьем.
— Я не удивляюсь, дорогая моя мать, твоему недовольству, — отвечал Телемах, — я всё это понимаю и знаю, когда дела идут не так, как должно, чего я не мог, когда был моложе; однако я не могу всегда вести себя совершенно пристойно. То один, то другой из этих злодеев сводит меня с ума, а заступиться за меня некому. Впрочем, эта драка между Иром и чужеземцем кончилась вовсе не так, как хотели женихи, ибо верх одержал чужеземец. О, если бы отец Зевс, Афина и Аполлон свернули шею всем до единого этим твоим женихам, одним в доме, другим снаружи; и если бы все они обмякли так, как Ир вон там, у ворот внешнего двора! Смотри, как он мотает головой, точно пьяный; его так отделали, что он не может ни устоять на ногах, ни добраться до дому, где бы тот ни был, ибо в нём не осталось сил.
Так беседовали они. Тогда подошёл Евримах и сказал: «Царица Пенелопа, дочь Икария, если бы все ахейцы в Иасийском Аргосе могли видеть тебя в этот миг, к завтрашнему утру в твоём доме было бы ещё больше женихов, ибо ты самая дивная женщина на всём свете и красотой, и силою разума».
На это Пенелопа ответила: «Евримах, небо отняло у меня всю мою красоту, и лица, и стана, когда аргивяне отплыли к Трое, а с ними и мой дорогой муж. Если бы он вернулся и взял на себя заботу о моих делах, меня больше почитали бы, и я являлась бы людям в лучшем виде. А теперь я подавлена заботами и бедами, которые небу угодно было обрушить на меня. Мой муж всё это предвидел и, покидая дом, взял меня за правую руку у запястья: „Жена, — сказал он, — не все мы вернёмся невредимыми из-под Трои, ибо троянцы бьются искусно и луком, и копьём. Превосходны они и в бою на колесницах, а ничто не решает исход сражения скорее, чем это. Потому я не знаю, вернёт ли меня небо к тебе или же я паду там, под Троей. А покамест ты присматривай за всем здесь. Заботься о моём отце и матери, как и теперь, и даже больше, пока меня не будет, а когда увидишь, что у нашего сына пробивается борода, выходи замуж за кого захочешь и покинь этот твой нынешний дом“. Так он сказал, и теперь всё это сбывается. Придёт ночь, когда мне придётся покориться браку, который мне ненавистен, ибо Зевс отнял у меня всякую надежду на счастье. К тому же меня до самого сердца уязвляет и другая печаль. Вы, женихи, сватаетесь ко мне не по обычаю моей страны. Когда мужчины сватаются к женщине, которая, как они думают, будет им хорошей женой и которая знатного рода, и каждый старается добыть её для себя, они обычно пригоняют быков и овец, чтобы угостить друзей невесты, и дарят ей великолепные подарки, а не поедают чужое добро, ничего за него не платя».
Так она сказала, и Одиссей обрадовался, слыша, как она старается выманить у женихов подарки и льстит им прекрасными речами, которых, он знал, она вовсе не думала.
Тогда Антиной сказал: «Царица Пенелопа, дочь Икария, бери сколько угодно подарков от всякого, кто захочет тебе их дать; не годится отказываться от подарка; но мы не пойдём по своим делам и не сдвинемся с места, пока ты не выйдешь замуж за лучшего из нас, кто бы он ни был».
Остальные одобрили слова Антиноя, и каждый послал своего слугу принести свой подарок. Слуга Антиноя вернулся с большим и прекрасным одеянием, изумительно расшитым. К нему были двенадцать искусно сделанных застёжек из чистого золота, чтобы его скреплять. Евримах тотчас принёс ей великолепную цепь из золотых и янтарных бусин, сиявших, как солнечный свет. Двое слуг Евридаманта вернулись с серьгами, сделанными в виде трёх блестящих подвесок, которые сверкали дивно; царь же Писандр, сын Поликтора, подарил ей ожерелье редчайшей работы, и всякий другой принёс ей какой-нибудь прекрасный подарок.
Затем царица вернулась в свой покой наверху, и служанки понесли за нею подарки. А женихи тем временем предались пению и пляске и оставались, пока не настал вечер. Они плясали и пели, пока не стемнело; тогда внесли три жаровни, чтобы светили, и наложили в них колотых дров, очень старых и сухих, и зажгли от них факелы, которые служанки держали поочерёдно. Тогда Одиссей сказал:
— Служанки, рабыни Одиссея, который так давно отсутствует, ступайте к царице во внутренние покои; сидите с нею и развлекайте её или прядите и чешите шерсть. Я буду светить всем этим людям. Пусть они остаются хоть до утра, им меня не одолеть, ибо я многое могу вынести.
Служанки переглянулись и засмеялись, а хорошенькая Меланфо принялась презрительно насмехаться над ним. Она была дочерью Долия, но её вырастила Пенелопа, которая давала ей игрушки и заботилась о ней, когда та была ребёнком; но, несмотря на всё это, она нисколько не сочувствовала горю своей госпожи и предавалась распутству с Евримахом, в которого была влюблена.
— Жалкий бедняга, — сказала она, — ты что, совсем лишился рассудка? Ступай спать в какую-нибудь кузницу или в место, где собираются праздные болтуны, вместо того чтобы трещать здесь. Не стыдно тебе разевать рот перед теми, кто лучше тебя, — да ещё перед столькими? Вино ли ударило тебе в голову, или ты всегда так болтаешь? Ты, видно, потерял разум оттого, что побил бродягу Ира; берегись, как бы не пришёл кто-нибудь получше его да не отколотил тебя по голове, пока не вышвырнет окровавленного из дома.
— Сука, — отвечал Одиссей, сердито глядя на неё, — я пойду и скажу Телемаху, что ты тут говорила, и он велит разорвать тебя на куски.
Этими словами он напугал женщин, и они ушли во внутренние покои дома. Они дрожали всем телом, ибо думали, что он сделает, как сказал. А Одиссей встал у пылающих жаровен, держа факелы и глядя на людей, — и всё время размышлял о том, чему непременно суждено было сбыться.
Но Афина ни на миг не давала женихам прекратить свою наглость, ибо хотела, чтобы сердце Одиссея ещё сильнее ожесточилось против них; поэтому она подтолкнула Евримаха, сына Полиба, насмехаться над ним, отчего остальные засмеялись. «Слушайте меня, — сказал он, — женихи царицы Пенелопы, дабы я сказал то, что велит мне сердце. Неспроста пришёл этот человек в дом Одиссея; я думаю, что свет исходит не от факелов, а от его собственной головы, — ведь волос на ней не осталось ни единого».
Затем, обратившись к Одиссею, он сказал: «Чужеземец, пойдёшь ли ты работать в услужение, если я пошлю тебя на дальние пастбища и позабочусь, чтобы тебе хорошо платили? Умеешь ли ты складывать каменную ограду или сажать деревья? Я буду кормить тебя круглый год и снабжу тебя обувью и одеждой. Ну что, пойдёшь? Как бы не так: ты привык к дурным повадкам и не хочешь работать; тебе бы лучше набивать брюхо, бродя по округе и прося подаяния».
— Евримах, — отвечал Одиссей, — если бы мы с тобою состязались в работе ранним летом, когда дни всего длиннее, — дай мне добрую косу и возьми другую себе, и посмотрим, кто дольше выдержит и сильнее будет косить, от зари до темноты, пока стоит трава для покоса. Или, если хочешь пахать наперегонки со мною, возьмём каждый по упряжке рыжих быков, хорошо подобранных друг к другу, могучих и выносливых: пусти меня на поле в четыре акра, и посмотрим, ты или я проведёт борозду прямее. Или опять же, если бы сегодня разразилась война, дай мне щит, пару копий и шлем, ладно сидящий на висках, — ты увидел бы меня впереди всех в сече и перестал бы насмехаться над моим брюхом. Ты нагл и жесток и мнишь себя великим человеком, потому что живёшь в маленьком мирке, да и то дурном. Если Одиссей вернётся в своё, двери его дома широки, но ты найдёшь их узкими, когда попытаешься выскочить через них.
Евримах пришёл в ярость от всего этого. Он гневно взглянул на него и закричал: «Негодяй, скоро я отплачу тебе за то, что ты смеешь говорить мне такое, да ещё при всех. Вино ли ударило тебе в голову, или ты всегда так болтаешь? Ты, видно, потерял разум оттого, что побил бродягу Ира». С этими словами он схватил скамеечку, но Одиссей, испугавшись, искал защиты у колен Амфинома из Дулихия. Скамеечка угодила виночерпию в правую руку и сбила его с ног: тот с криком упал навзничь, и кувшин с вином со звоном покатился по земле. Женихи в крытой галерее подняли шум, и один, обращаясь к соседу, говорил: «Лучше бы чужеземец пошёл куда-нибудь в другое место, будь он неладен, за все беды, что он нам причиняет. Мы не можем допускать такого смятения из-за нищего; если будут брать верх такие дурные дела, не будет нам больше радости на пиру».
Тогда Телемах выступил вперёд и сказал: «Господа, вы с ума сошли? Неужели вы не можете пристойно вынести свою еду и питьё? Какой-то злой дух вселился в вас. Я не хочу никого из вас прогонять, но вы поужинали, и чем скорее вы все разойдётесь по домам спать, тем лучше».
Женихи закусили губы и дивились смелости его речи; но Амфином, сын Ниса, сына Аретия, сказал: «Не будем обижаться; это справедливо, так не станем же ничего отвечать. И не будем чинить насилия ни над чужеземцем, ни над кем-либо из слуг Одиссея. Пусть виночерпий обнесёт всех чашей для возлияния, чтобы мы совершили его и пошли домой на покой. Чужеземца же предоставим Телемаху, ибо в его дом он пришёл».
Так он сказал, и речь его пришлась им по душе, и вот Мулий из Дулихия, слуга Амфинома, смешал им в чаше вино с водою и обнёс всех по очереди, каждого, и они совершили возлияния блаженным богам; а когда совершили возлияния и выпили каждый сколько хотел, разошлись каждый своей дорогой в своё жилище.