Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, Телемах подвязал сандалии и взял крепкое копьё, пришедшееся ему по руке, ибо хотел идти в город. «Старый друг, — сказал он свинопасу, — я пойду теперь в город и покажусь матери, ибо она не перестанет горевать, пока меня не увидит. А этого несчастного чужеземца отведи в город, и пусть он там просит подаяния у всякого, кто даст ему глоток питья и кусок хлеба. У меня и своих забот довольно, и не могу я обременять себя чужими людьми. Если это его рассердит, тем хуже для него, но я люблю говорить то, что думаю».
Тогда Одиссей сказал: «Господин мой, я и не хочу здесь оставаться; нищему в городе всегда лучше, чем в поле, ибо всякий, кто захочет, может ему что-нибудь подать. Я слишком стар, чтобы жить здесь, исполняя каждое повеление хозяина. Поэтому пусть этот человек сделает, как ты ему сейчас велел, и отведёт меня в город, как только я погреюсь у огня и день немного потеплеет. Одежда на мне жалкая и тонкая, и этим морозным утром я до смерти продрогну, ведь ты говоришь, что до города неблизко».
Тогда Телемах широким шагом пошёл через двор, замышляя месть женихам. Придя домой, он прислонил копьё к столбу галереи, прошёл по каменному полу самой галереи и вошёл внутрь.
Кормилица Евриклея увидела его гораздо раньше всех других. Она застилала сиденья руном и, расплакавшись, подбежала к нему; подошли и все другие служанки и покрыли поцелуями его голову и плечи. Пенелопа вышла из своего покоя, подобная Артемиде или Афродите, и, плача, обвила руками сына. Она целовала его в лоб и в оба прекрасных глаза. «Свет очей моих, — воскликнула она, нежно говоря с ним, — так ты снова дома; а я уж была уверена, что никогда больше тебя не увижу. Подумать только, ты уехал в Пилос, ничего не сказав и не спросив моего согласия! Но расскажи же мне, что ты видел».
— Не брани меня, мать, — отвечал Телемах, — и не огорчай, ведь я едва избежал гибели; лучше умойся, переоденься, поднимись со служанками наверх и обещай всем богам полные и достойные гекатомбы, если только Зевс дарует нам отмщение женихам. А мне надо теперь пойти на площадь собрания, чтобы пригласить чужеземца, который вернулся со мной из Пилоса. Я отправил его вперёд с моими спутниками и велел Пирею взять его к себе домой и позаботиться о нём, пока я сам за ним не приду.
Она вняла словам сына, умылась, переоделась и обещала всем богам полные и достойные гекатомбы, если только они даруют ей отмщение женихам.
Телемах прошёл через галереи и вышел из них с копьём в руке — не один, ибо с ним шли две его быстрые собаки. Афина наделила его таким божественным благообразием, что все дивились ему, когда он проходил мимо, а женихи обступили его с ласковыми словами на устах и злобой в сердцах; но он уклонился от них и пошёл сесть с Ментором, Антифом и Алиферсом, старыми друзьями отцовского дома, и они заставили его рассказать обо всём, что с ним случилось. Тут подошёл Пирей с Феоклименом, которого он провёл через город на площадь собрания, и Телемах тотчас присоединился к ним. Первым заговорил Пирей: «Телемах, — сказал он, — хорошо бы тебе прислать ко мне в дом каких-нибудь служанок, чтобы забрать дары, которые дал тебе Менелай».
— Мы не знаем, Пирей, — отвечал Телемах, — что может случиться. Если женихи убьют меня в моём собственном доме и поделят моё имущество между собой, я предпочёл бы, чтобы дары достались тебе, а не кому-нибудь из этих людей. Если же мне удастся их перебить, я буду очень обязан тебе, если ты любезно принесёшь мне мои дары.
С этими словами он повёл Феоклимена к себе домой. Придя туда, они положили плащи на скамьи и сиденья, пошли в купальни и омылись. Когда служанки вымыли их, умастили маслом и дали им плащи и хитоны, они сели за стол. Затем служанка принесла им воду для омовения рук в прекрасном золотом кувшине и слила её над серебряным тазом; и придвинула к ним чистый стол. Ключница принесла им хлеб и предложила много яств из того, что было в доме. Напротив них сидела Пенелопа, откинувшись на ложе у одного из столбов галереи, и пряла. Тогда они протянули руки к приготовленным яствам, и, когда утолили голод и жажду, Пенелопа сказала:
— Телемах, я поднимусь наверх и лягу на то печальное ложе, которое не переставала орошать слезами с того дня, как Одиссей отплыл в Трою с сыновьями Атрея. Ты, однако, так и не объяснил мне толком, прежде чем женихи вернулись в дом, удалось ли тебе что-нибудь услышать о возвращении твоего отца.
— Тогда я скажу тебе правду, — отвечал её сын. — Мы ходили в Пилос и видели Нестора, который принял меня в своём доме и угощал так радушно, словно я был его собственный сын, только что вернувшийся после долгой отлучки; так же принимали меня и его сыновья; но он сказал, что ни от одного человека не слышал ни слова об Одиссее — жив ли он или мёртв. Поэтому он отправил меня на колеснице с конями к Менелаю. Там я видел Елену, из-за которой столь многие, и аргивяне и троянцы, по воле небес обречены были страдать. Менелай спросил меня, что привело меня в Лакедемон, и я рассказал ему всю правду, а он на это сказал: «Так эти трусы хотят завладеть ложем храброго мужа? Это всё равно как если бы лань положила своих новорождённых детёнышей в логове льва, а сама ушла пастись в лес или в травянистую долину. Лев, вернувшись в своё логово, живо расправится с ними обоими; так и Одиссей расправится с этими женихами. Отцом Зевсом, Афиной и Аполлоном клянусь: если Одиссей всё тот же, каким был, когда боролся на Лесбосе с Филомелидом и бросил его оземь так тяжко, что все эллины приветствовали его криками, — если он всё ещё таков и явится к этим женихам, короткой будет их расправа и горькой свадьба. Что же до твоего вопроса, я не стану ни увиливать, ни обманывать тебя, но всё, что сказал мне морской старец, всё это я тебе и передам сполна. Он сказал, что видел Одиссея на острове, горько скорбящим в доме нимфы Калипсо, которая держит его в плену, и что он не может добраться до дома, ибо нет у него ни кораблей, ни гребцов, чтобы переправить его через море». Вот что сказал мне Менелай, и, выслушав его рассказ, я отправился в обратный путь; тогда боги послали мне попутный ветер и скоро доставили меня невредимым домой.
Этими словами он тронул сердце Пенелопы. Тогда Феоклимен сказал ей:
— Госпожа, супруга Одиссея, Телемах не разумеет этих вещей; поэтому выслушай меня, ибо я могу их верно прозреть и ничего от тебя не утаю. Да будут мне свидетелями Зевс, царь небес, и законы гостеприимства, и этот очаг Одиссея, к которому я ныне пришёл: сам Одиссей уже сейчас на Итаке и, то ли бродя по стране, то ли оставаясь на одном месте, разведывает обо всех этих злодеяниях и готовит женихам день расплаты. Я видел знамение, когда был на корабле, которое означало это, и рассказал о нём Телемаху.
— Да будет так, — отвечала Пенелопа, — если слова твои сбудутся, ты получишь от меня такие дары и такую приязнь, что всякий, кто тебя увидит, станет поздравлять тебя.
Так беседовали они. Тем временем женихи метали диски или целили копьями в мету на ровной площадке перед домом и вели себя со всей своей прежней дерзостью. Но когда настало время обеда и стада овец и коз пришли в город со всех окрестных полей, как обычно, со своими пастухами, тогда Медонт, их любимый слуга, прислуживавший им за столом, сказал: «Ну что ж, молодые господа, вы довольно позабавились, идите-ка в дом, чтобы мы приготовили обед. Обед — дело неплохое, когда приходит время обедать».
Они оставили свои забавы, как он сказал, и, войдя в дом, положили плащи на скамьи и сиденья внутри, а затем принесли в жертву нескольких овец, коз, свиней и тёлку, всех жирных и рослых. Так готовились они к трапезе. Тем временем Одиссей и свинопас собирались отправиться в город, и свинопас сказал: «Чужеземец, ты, полагаю, всё ещё хочешь идти сегодня в город, как велел мой господин; сам-то я хотел бы, чтобы ты остался здесь работником при дворе, но я должен делать, как велит мне господин, не то он после станет меня бранить, а брань хозяина — дело очень серьёзное. Пойдём же, ведь уже белый день; скоро снова наступит ночь, и тогда тебе станет холоднее».
— Знаю и понимаю тебя, — отвечал Одиссей, — больше можешь не говорить. Пойдём, но если у тебя есть срезанная палка, дай мне её опираться в пути, ведь ты говоришь, что дорога очень трудная.
С этими словами он закинул за плечи свою жалкую старую рваную суму, висевшую на верёвке, и Евмей дал ему палку по его вкусу. Затем они вдвоём пустились в путь, оставив двор на попечение собак и оставшихся пастухов; свинопас шёл впереди, а его господин следовал за ним, похожий на дряхлого старого бродягу, опираясь на посох, и одежда на нём была вся в лохмотьях. Когда они миновали крутую каменистую дорогу и приблизились к городу, они дошли до источника, из которого горожане брали воду. Его устроили Итак, Нерит и Поликтор. Вокруг него кольцом была насажена роща влаголюбивых тополей, и чистая холодная вода стекала к нему со скалы высоко наверху, а над источником стоял алтарь нимфам, на котором все путники приносили жертвы. Здесь их нагнал Меланфий, сын Долия, гнавший к обеду женихов коз, лучших из своего стада, и с ним были двое пастухов. Увидев Евмея и Одиссея, он обругал их возмутительной и непристойной бранью, от которой Одиссей сильно разгневался.
— Вот идёте вы, — закричал он, — ну и парочка, нечего сказать! Смотрите, как небо сводит птиц одного полёта. Куда же, скажи на милость, господин свинопас, ведёшь ты это жалкое, несчастное чучело? Всякого стошнит, если увидеть такое существо за столом. Такой малый ни разу в жизни ничем не заслужил награды, а будет только шататься, потирая плечами дверные косяки у каждого, и выпрашивать не мечи и котлы, как подобает мужу, а лишь жалкие объедки, которых и просить-то не стоит. Отдал бы ты его мне в работники на мой двор, он, глядишь, годился бы чистить загоны или носить козлятам сладкий корм, и мог бы сколько угодно нагуливать себе ляжки на сыворотке; но он пристрастился к дурным привычкам и ни за какую работу не возьмётся; он только и будет, что выпрашивать еду по всему городу, чтобы набивать свою ненасытную утробу. Поэтому говорю тебе — и так непременно будет, — если он подойдёт к дому Одиссея, ему разобьют голову скамейками, которые в него станут швырять, пока не выгонят его вон.
С этими словами, проходя мимо, он из чистого озорства пнул Одиссея в бедро, но Одиссей устоял твёрдо и не сошёл с тропы. На мгновение он заколебался, не броситься ли ему на Меланфия и не убить ли его посохом или не швырнуть ли его оземь и не размозжить ли ему голову; однако он решил стерпеть и сдержать себя, а свинопас посмотрел Меланфию прямо в лицо и укорил его, воздев при этом руки и молясь небесам.
— Нимфы источников, — воскликнул он, — дочери Зевса, если когда-нибудь Одиссей сжигал для вас бёдра ягнят или козлят, покрытые жиром, исполните мою молитву: пусть небо приведёт его домой. Скоро бы он положил конец хвастливым угрозам, с которыми такие, как ты, ходят и оскорбляют людей, — шатаясь по всему городу, пока ваши стада гибнут от дурного присмотра.
Тогда козопас Меланфий отвечал: «Ах ты, паршивый пёс, что ты там болтаешь? Когда-нибудь я посажу тебя на корабль и увезу в чужую страну, где смогу тебя продать и положить в карман вырученные за тебя деньги. Хотел бы я быть так же уверен, что Аполлон сразит Телемаха насмерть сегодня же или что его убьют женихи, как уверен в том, что Одиссей никогда не вернётся домой».
С этими словами он оставил их идти не спеша, а сам быстро пошёл вперёд и скоро достиг дома своего господина. Придя туда, он вошёл и сел среди женихов напротив Евримаха, который любил его больше всех остальных. Слуги принесли ему долю мяса, а ключница поставила перед ним хлеб, чтобы он ел. Вскоре Одиссей и свинопас подошли к дому и остановились возле него под звуки музыки, ибо Фемий как раз начинал петь женихам. Тогда Одиссей взял свинопаса за руку и сказал:
— Евмей, этот дом Одиссея — прекрасное жилище. Как далеко ни пойдёшь, мало найдёшь подобных. Одно строение следует за другим. Внешний двор обнесён кругом стеной с зубцами; двери двустворчатые и доброй работы; трудно было бы взять его силой оружия. Я примечаю также, что внутри пирует много людей, ибо пахнет жареным мясом и слышатся звуки музыки, которую боги сделали спутницей пиршеств.
Тогда Евмей сказал: «Ты верно приметил, как, впрочем, и всегда; но давай подумаем, как нам лучше поступить. Пойдёшь ли ты первым внутрь и присоединишься к женихам, оставив меня здесь, или подождёшь здесь, а я войду первым? Только не жди долго, не то кто-нибудь увидит, как ты слоняешься снаружи, и чем-нибудь в тебя запустит. Обдумай это, прошу тебя».
И Одиссей отвечал: «Понимаю и слушаю. Иди первым, а меня оставь здесь, где я стою. Я вполне привык к тому, что меня бьют и бросают в меня чем попало. Столько натерпелся я ударов на войне и на море, что закалился, и пусть к прочему прибавится и это. Но человеку не спрятать требований голодного брюха; это враг, причиняющий всем людям много бед; из-за него-то и снаряжают корабли, чтобы плавать по морям и идти войной на другие народы».
Пока они так беседовали, лежавший там и спавший пёс поднял голову и навострил уши. Это был Аргус, которого Одиссей вырастил перед тем, как отплыть в Трою, но так и не успел им воспользоваться. В прежние дни молодые люди брали его с собой, когда охотились на диких коз, оленей или зайцев, но теперь, когда хозяина не было, он лежал заброшенный на кучах мулового и коровьего навоза, сваленных перед дверьми конюшни, пока люди не придут и не вывезут его удобрять большое поле; и он был весь в блохах. Едва завидев стоящего там Одиссея, он опустил уши и завилял хвостом, но не смог подползти поближе к своему хозяину. Когда Одиссей увидел пса на другом конце двора, он смахнул слезу с глаз так, что Евмей этого не заметил, и сказал:
— Евмей, какой благородный пёс лежит вон там, на навозной куче: сложение у него великолепное; так ли он хорош, как кажется с виду, или это лишь одна из тех собак, что попрошайничают у стола и которых держат только для красы?
— Этот пёс, — отвечал Евмей, — принадлежал тому, кто умер в далёкой стране. Будь он таким, каким был, когда Одиссей уходил в Трою, он скоро показал бы тебе, на что способен. Не было в лесу такого дикого зверя, который ушёл бы от него, если уж он напал на его след. Но теперь для него настали худые времена, ибо хозяин его умер и сгинул, а женщины за ним не смотрят. Слуги никогда не исполняют своей работы, когда над ними уже нет руки хозяина, ибо Зевс отнимает у человека половину его доблести, когда делает его рабом.
С этими словами он вошёл в строения, в галерею, где были женихи, а Аргус умер, едва узнав своего хозяина.
Телемах увидел Евмея гораздо раньше всех других и поманил его подойти и сесть рядом; тот огляделся и увидел сиденье, стоявшее неподалёку от того места, где сидел разрезавший мясо слуга, раздававший женихам их доли; он поднял его, принёс к столу Телемаха и сел напротив него. Тогда слуга принёс ему его долю и дал хлеба из корзины.
Сразу же вслед за ним вошёл Одиссей, похожий на жалкого, несчастного старого нищего, опираясь на посох, и одежда на нём была вся в лохмотьях. Он сел на ясеневом пороге сразу за дверьми, что вели из внешнего двора во внутренний, прислонившись к кипарисовому столбу, который плотник искусно обтесал и точно выровнял по отвесу и шнуру. Телемах взял из корзины целый хлеб и столько мяса, сколько мог удержать в обеих руках, и сказал Евмею: «Отнеси это чужеземцу и скажи ему, чтобы он обошёл женихов и попросил у них подаяния; нищему не пристало стыдиться».
И Евмей подошёл к нему и сказал: «Чужеземец, Телемах посылает тебе это и велит обойти женихов, прося подаяния, ибо нищему не пристало стыдиться».
Одиссей отвечал: «Да дарует царь Зевс Телемаху всякое счастье и да исполнит желание его сердца».
Затем он принял обеими руками то, что прислал ему Телемах, и положил на грязную старую суму у своих ног. Он ел, пока певец пел, и как раз окончил свой обед, когда тот умолк. Женихи рукоплескали певцу, и тогда Афина подошла к Одиссею и побудила его просить кусков хлеба у каждого из женихов, чтобы увидеть, что это за люди, и отличить добрых от дурных; но что бы ни случилось, она не собиралась спасать ни одного из них. И Одиссей пошёл по кругу, слева направо, протягивая руки за подаянием, словно настоящий нищий. Одни жалели его и любопытствовали о нём, спрашивая друг друга, кто он и откуда пришёл; и тогда козопас Меланфий сказал: «Женихи моей благородной госпожи, я могу кое-что о нём рассказать, ибо видел его прежде. Привёл его сюда свинопас, но о самом этом человеке и о том, откуда он, я ничего не знаю».
Тут Антиной принялся бранить свинопаса. «Ах ты, отменный болван, — закричал он, — зачем ты привёл этого человека в город? Разве мало у нас и без того бродяг и нищих, которые докучают нам, когда мы сидим за трапезой? Или, по-твоему, это пустяк, что такие люди собираются здесь расточать добро твоего господина, — и надо было тебе привести ещё и этого?»
И Евмей отвечал: «Антиной, рода ты знатного, но речи твои злы. Не моими стараниями он пришёл сюда. Кто же станет приглашать чужеземца из чужой страны, если это не один из тех, кто может служить народу, — прорицатель, целитель ран, плотник или певец, способный очаровать нас своим пением? Таким людям рады во всём мире, но никто не станет звать нищего, который будет ему только докучать. Ты всегда суровее к слугам Одиссея, чем любой другой из женихов, а больше всего ко мне, но мне нет до этого дела, пока Телемах и Пенелопа живы и здесь».
Но Телемах сказал: «Тише, не отвечай ему; у Антиноя самый злой язык из всех женихов, и он делает остальных ещё хуже».
Затем, обратившись к Антиною, он сказал: «Антиной, ты заботишься о моих делах, словно я твой сын. Зачем тебе хочется, чтобы этого чужеземца выгнали из дома? Упаси небо; возьми что-нибудь и дай ему сам; я не жалею; я велю тебе взять. Не думай ни о моей матери, ни о ком из слуг в доме; но я знаю, что ты не сделаешь того, что я говорю, ибо ты больше любишь есть сам, чем давать другим».
— Что значат, Телемах, — отвечал Антиной, — эти заносчивые речи? Если бы все женихи дали ему столько же, сколько дам я, он не появился бы здесь ещё месяца три.
С этими словами он вытащил из-под стола скамеечку, на которой покоились его изнеженные ноги, и сделал вид, будто хочет швырнуть её в Одиссея; но прочие женихи все подали ему что-нибудь и наполнили его суму хлебом и мясом; он уже собрался было вернуться к порогу и съесть то, что дали ему женихи, но сперва подошёл к Антиною и сказал:
— Господин, подай мне что-нибудь; ведь ты, конечно, не беднейший здесь; ты, видно, вождь, первый среди всех; потому тебе и подобает подать щедрее, а я разнесу молву о твоей щедрости повсюду. Я и сам был некогда богат и владел прекрасным домом; в те дни я подавал многим бродягам, таким, каков я теперь, кто бы они ни были и в чём бы ни нуждались. У меня было без счёта слуг и всего прочего, что есть у людей, живущих в довольстве и почитаемых богатыми, но Зевсу было угодно всё у меня отнять. Он послал меня с шайкой бродячих разбойников в Египет; путь был долгий, и он меня погубил. Я поставил свои корабли в реке Египет и велел людям оставаться при них и стеречь их, а сам разослал лазутчиков осмотреть местность со всех высоких мест.
— Но люди мои ослушались моего приказа, стали действовать по своему разумению и принялись опустошать землю египтян, убивая мужчин и уводя в плен их жён и детей. Тревожная весть скоро дошла до города, и, услышав боевой клич, народ высыпал на рассвете, так что вся равнина наполнилась пешими и конными воинами и блеском доспехов. Тогда Зевс навёл страх на моих людей, и они не захотели больше стоять против врага, ибо увидели, что окружены. Египтяне перебили многих из нас, а остальных увели живыми на подневольную работу; меня же они отдали встретившемуся им другу, чтобы тот отвёз меня на Кипр, — Дметору, сыну Иаса, что был могущественным человеком на Кипре. Оттуда я и пришёл сюда в великом бедствии.
Тогда Антиной сказал: «Какой бог наслал на нас такую язву, чтобы досаждать нам за обедом? Убирайся прочь, на открытую часть двора, не то я задам тебе за твою наглость и назойливость и Египет, и Кипр заново; ты выпрашивал у всех остальных, и они дали тебе щедро, ибо у них всего вдоволь, а легко быть щедрым на чужое добро, когда его много».
Тут Одиссей двинулся прочь и сказал: «Наружностью, любезный господин, ты лучше, чем воспитанием; будь ты в собственном доме, ты не дал бы бедняку и щепотки соли, ибо даже теперь, находясь в чужом доме и окружённый изобилием, ты не можешь заставить себя подать ему хотя бы кусок хлеба».
Это сильно разгневало Антиноя, и он, нахмурившись, сказал: «Ты поплатишься за это, прежде чем выберешься со двора». С этими словами он швырнул в него скамеечку и попал ему в правую лопатку, у самого верха спины. Одиссей стоял твёрдо, как скала, и удар даже не пошатнул его, но он молча покачал головой, замышляя отмщение. Затем он вернулся к порогу и сел там, положив у ног свою туго набитую суму.
— Слушайте меня, — воскликнул он, — женихи царицы Пенелопы, дабы я сказал то, что велит мне сердце. Человек не знает ни боли, ни страдания, если его ударят, когда он бьётся за своё добро, за овец своих или за быков; а Антиной ударил меня, когда я служил своему жалкому брюху, которое вечно навлекает на людей беды. Однако, если у бедняков есть боги и богини мщения, я молю их, чтобы Антиной дурно кончил прежде своей свадьбы.
— Сиди, где сидишь, и ешь молча свою еду или убирайся куда-нибудь ещё, — закричал Антиной. — Если скажешь ещё хоть слово, я велю протащить тебя за руки и за ноги через весь двор, и слуги живьём сдерут с тебя кожу.
Прочие женихи были сильно недовольны этим, и один из юношей сказал: «Антиной, худо ты поступил, ударив этого несчастного бродягу: тебе же будет хуже, если он окажется каким-нибудь богом, — а ведь мы знаем, что боги ходят, принимая всевозможные обличья, под видом людей из чужих стран, и странствуют по свету, чтобы видеть, кто поступает беззаконно, а кто праведно».
Так говорили женихи, но Антиной не обратил на них внимания. Телемах же тем временем был в ярости от удара, нанесённого его отцу, и, хотя ни одна слеза не упала из его глаз, он молча покачал головой, замышляя отмщение.
Когда же Пенелопа услыхала, что нищего ударили в пиршественном покое, она сказала перед своими служанками: «О, если бы так же поразил тебя Аполлон, Антиной!» — а ключница её Евринома ответила: «Если бы наши молитвы исполнились, ни один из женихов уже не увидел бы восхода солнца». Тогда Пенелопа сказала: «Няня, я ненавижу их всех до единого, ибо они замышляют одно лишь зло, но Антиноя я ненавижу, как самый мрак смерти. Бедный несчастный бродяга пришёл в дом просить подаяния от крайней нужды. Все остальные дали ему что-нибудь положить в суму, а Антиной ударил его скамеечкой в правую лопатку».
Так говорила она со служанками, сидя в своём покое, а тем временем Одиссей обедал. Потом она позвала свинопаса и сказала: «Евмей, пойди и скажи чужеземцу, чтобы пришёл сюда; я хочу видеть его и кое о чём расспросить. Он, кажется, много странствовал и, может быть, видел или слышал что-нибудь о моём злосчастном муже».
На это ты ответил ей, о свинопас Евмей: «Если бы только эти ахейцы, госпожа, сидели смирно, ты была бы очарована повестью о его похождениях. Он провёл у меня в хижине три дня и три ночи, ибо она была первым местом, куда он пришёл, бежав со своего корабля, и он всё ещё не досказал повести о своих несчастьях. Будь он самым вдохновлённым небесами певцом на всём свете, с чьих уст слушатели не сводят глаз в упоении, я не мог бы быть очарован сильнее, когда сидел в своей хижине и слушал его. Он говорит, что между его домом и домом Одиссея есть старая дружба и что он родом с Крита, где живут потомки Миноса, а сюда его загнали, гоня то туда, то сюда, всевозможные несчастья; он уверяет также, что слышал об Одиссее, будто тот жив и находится неподалёку, у феспротов, и везёт домой великие богатства».
— Так позови его сюда, — сказала Пенелопа, — чтобы и я услышала его повесть. А женихи пусть себе веселятся в доме или снаружи, как им угодно, ибо им не о чем печалиться. Их хлеб и вино лежат нетронутыми в их домах, и потребляют их одни лишь слуги, а сами они день за днём толкутся в нашем доме, режут для своих пиров наших быков, овец и жирных коз и даже не думают о том, сколько вина выпивают. Никакое имение не выдержит такого расточительства, ибо нет у нас теперь Одиссея, чтобы нас защитить. Если бы он вернулся, он с сыном скоро отомстил бы им.
Едва она это сказала, Телемах чихнул так громко, что весь дом огласился. Пенелопа рассмеялась, услышав это, и сказала Евмею: «Ступай позови чужеземца; разве ты не слышал, как мой сын чихнул, едва я это промолвила? Это может означать лишь одно: все женихи будут убиты, и ни один из них не спасётся. И ещё скажу тебе, а ты положи моё слово себе на сердце: если я удостоверюсь, что чужеземец говорит правду, я дам ему рубашку и плащ добротной работы».
Услышав это, Евмей пошёл прямо к Одиссею и сказал: «Отец-чужеземец, госпожа моя Пенелопа, мать Телемаха, послала за тобой; она в великой печали, но желает услышать всё, что ты можешь рассказать ей о её муже, и если удостоверится, что ты говоришь правду, то даст тебе рубашку и плащ, а в них-то ты нуждаешься больше всего. Что же до хлеба, то его ты добудешь вдоволь, чтобы наполнить брюхо, прося по городу подаяния у тех, кто захочет подать».
— Я не скажу Пенелопе ничего, — отвечал Одиссей, — кроме сущей правды. Я знаю всё о её муже и делил с ним невзгоды, но боюсь пройти сквозь эту толпу жестоких женихов, ибо их гордыня и наглость достигают неба. К тому же только что, когда я ходил по дому, никому не причиняя вреда, один человек нанёс мне удар, причинивший сильную боль, но ни Телемах, ни кто-либо другой не заступился за меня. Поэтому скажи Пенелопе, чтобы потерпела и подождала до заката. Пусть она даст мне место у самого огня, ибо одежда моя совсем истрепалась, — ты это знаешь, ведь ты видел её с тех пор, как я впервые попросил тебя о помощи, — и тогда она сможет расспросить меня о возвращении своего мужа.
Свинопас, услышав это, вернулся, и Пенелопа, увидев, как он переступает порог, сказала: «Отчего же ты не привёл его, Евмей? Боится ли он, что кто-нибудь его обидит, или вообще стесняется войти в дом? Нищему не пристало быть стыдливым».
На это ты ответил ей, о свинопас Евмей: «Чужеземец вполне благоразумен. Он избегает женихов и поступает лишь так, как поступил бы всякий другой. Он просит тебя подождать до заката, и куда лучше будет, госпожа, если ты останешься с ним наедине, — тогда ты сможешь выслушать его и говорить с ним, сколько пожелаешь».
— Этот человек неглуп, — отвечала Пенелопа, — очень может быть, что так и выйдет, как он говорит, ибо нет на всём свете людей столь мерзких, как эти.
Когда она кончила говорить, Евмей вернулся к женихам, ибо он всё объяснил. Потом он подошёл к Телемаху и сказал ему на ухо, чтобы никто не мог подслушать: «Дорогой мой господин, я теперь вернусь к свиньям, чтобы присмотреть за твоим добром и за своим делом. Ты же смотри за тем, что делается здесь, а пуще всего берегись опасности, ибо многие желают тебе зла. Да пошлёт им Зевс злой конец, прежде чем они причинят нам беду».
— Хорошо, — отвечал Телемах, — ступай домой, когда пообедаешь, а утром приходи сюда с жертвенными животными, которых нам надлежит принести в жертву на этот день. Остальное предоставь небу и мне.
Тогда Евмей снова сел, а когда кончил обедать, покинул дворы и галерею с пирующими людьми и вернулся к своим свиньям. Женихи же вскоре стали забавляться пением и пляской, ибо дело уже клонилось к вечеру.