Тем временем Одиссей и свинопас развели огонь в хижине и на рассвете готовили завтрак, ибо они отослали людей со свиньями. Когда подошёл Телемах, собаки не залаяли, а стали ластиться к нему; и вот Одиссей, услышав звук шагов и заметив, что собаки не лают, сказал Евмею:
— Евмей, я слышу шаги; верно, идёт сюда кто-нибудь из твоих людей или кто-то из твоих знакомых, ибо собаки ластятся к нему и не лают.
Едва слова эти слетели с его уст, как в дверях уже стоял его сын. Евмей вскочил на ноги, и чаши, в которых он смешивал вино, выпали у него из рук, когда он бросился к своему господину. Он целовал его голову и оба его прекрасных глаза и плакал от радости. Отец не мог бы больше обрадоваться возвращению единственного сына, дитяти своей старости, после десятилетнего отсутствия на чужбине и многих перенесённых тягот. Он обнимал его, целовал всего, словно тот вернулся из мёртвых, и ласково говорил ему:
— Так ты пришёл, Телемах, свет очей моих! Когда я услышал, что ты отправился в Пилос, я был уверен, что уже никогда больше тебя не увижу. Входи же, дитя моё милое, и садись, чтобы я мог хорошенько на тебя наглядеться теперь, когда ты снова дома; не часто ты приходишь в поле навестить нас, пастухов; обычно ты держишься поближе к городу. Верно, ты считаешь, что лучше приглядывать за тем, что творят женихи.
— Пусть так, старый друг, — отвечал Телемах, — но пришёл я теперь потому, что хотел тебя видеть и узнать, живёт ли ещё моя мать в старом своём доме или уже кто-нибудь другой взял её в жёны, так что ложе Одиссея стоит без постели и затянуто паутиной.
— Она всё ещё в доме, — отвечал Евмей, — тоскует, сокрушается сердцем и только и делает, что плачет непрестанно и ночью и днём.
С этими словами он взял копьё Телемаха, и тот, переступив каменный порог, вошёл внутрь. Одиссей поднялся со своего места, чтобы уступить его входящему, но Телемах удержал его: «Сиди, чужеземец, — сказал он, — я легко найду себе другое место, и здесь есть кому мне его постелить».
Одиссей вернулся на своё место, а Евмей набросал на пол зелёного хвороста и накинул сверху овчину, чтобы Телемаху было на чём сесть. Потом свинопас принёс им блюда с холодным мясом, остатками того, что они ели накануне, и проворно наполнил корзины хлебом. Он смешал также вино в чашах из плюща и сел напротив Одиссея. Тогда они протянули руки к приготовленным яствам, и, когда утолили голод и жажду, Телемах сказал Евмею: «Старый друг, откуда этот чужеземец? Как его корабельщики доставили его на Итаку и кто они были? — ведь уж конечно он пришёл сюда не посуху».
И ты отвечал ему, о свинопас Евмей: «Сын мой, я скажу тебе всю правду. Он говорит, что он критянин и что много странствовал по свету. Сейчас он бежал с феспротийского корабля и нашёл приют у меня на дворе, так что я передаю его в твои руки. Делай с ним что хочешь, только помни, что он твой проситель».
— Очень меня огорчает, — сказал Телемах, — то, что ты сейчас мне сказал. Как могу я принять этого чужеземца в своём доме? Я ещё молод и не настолько силён, чтобы постоять за себя, если кто на меня нападёт. Мать моя никак не может решить, оставаться ли ей там, где она есть, и смотреть за домом из уважения к людской молве и к памяти мужа, или же настало уже время выбрать лучшего из тех, кто за ней сватается, того, кто предложит ей самые богатые дары; и всё же, раз чужеземец пришёл к тебе на двор, я найду ему плащ и хитон добрые, крепкие, дам меч и сандалии и отправлю его, куда он пожелает. А если хочешь, можешь оставить его здесь, у себя на дворе, а я пришлю ему одежду и пищу, чтобы он не был в тягость ни тебе, ни твоим людям; но к женихам я не пущу его, ибо они очень дерзки и наверняка оскорбят его так, что это сильно меня опечалит; как бы ни был отважен человек, против многих он ничего не может поделать, они окажутся сильнее его.
Тогда Одиссей сказал: «Господин мой, будет справедливо, если и я скажу кое-что. Меня глубоко возмущает то, что ты говоришь о дерзости, с какой женихи ведут себя наперекор такому мужу, как ты. Скажи мне, покорно ли ты сносишь такое обращение или какой-нибудь бог восстановил против тебя твой народ? Не можешь ли ты пожаловаться на братьев — ведь у них-то человек и может искать поддержки, как бы велика ни была его распря? Хотел бы я быть так же молод, как ты, и при нынешнем моём разуме; будь я сыном Одиссея или даже самим Одиссеем, пусть бы лучше кто пришёл и снёс мне голову с плеч, но я пошёл бы в тот дом и стал бы погибелью для каждого из этих людей. А если бы их оказалось слишком много для меня — ведь я один, — я предпочёл бы умереть, сражаясь в собственном доме, чем день за днём смотреть на такие позорные дела: как грубо оскорбляют чужеземцев, как непристойно таскают по дому служанок, как без удержу расточают вино и понапрасну изводят хлеб ради цели, которая никогда не будет достигнута».
И Телемах отвечал: «Я расскажу тебе всё по правде. Нет вражды между мною и моим народом, и не могу я жаловаться на братьев, у которых человек может искать поддержки, как бы велика ни была его распря. Зевс сделал наш род родом единственных сыновей. Лаэрт был единственным сыном Аркесия, а Одиссей — единственным сыном Лаэрта. Я и сам единственный сын Одиссея, который оставил меня, уходя, так что я никогда не был ему ни в чём полезен. Оттого-то мой дом и оказался в руках бесчисленных грабителей; ибо вожди со всех соседних островов — Дулихия, Зама, Закинфа, — а также все знатнейшие люди самой Итаки проедают мой дом под предлогом сватовства к моей матери, а она и прямо не скажет, что не пойдёт замуж, и дела к концу не приводит; вот они и разоряют моё достояние, а скоро вдобавок погубят и меня самого. Впрочем, исход в руках небес. А ты, старый друг Евмей, ступай сейчас же и скажи Пенелопе, что я цел и вернулся из Пилоса. Скажи это ей одной и возвращайся сюда, никому больше не давая знать, ибо многие замышляют против меня зло».
— Понимаю и слушаю тебя, — отвечал Евмей, — больше можешь меня не наставлять; только скажи, раз уж я иду в ту сторону, не лучше ли мне дать знать бедному Лаэрту, что ты вернулся. Он, бывало, присматривал за работами в своём поместье, несмотря на горькую скорбь об Одиссее, и ел и пил вволю вместе со своими слугами; но мне говорят, что с того дня, как ты отплыл в Пилос, он не ест и не пьёт как следует и не смотрит за хозяйством, а сидит и плачет, и плоть его тает на костях.
— Тем горше, — отвечал Телемах, — жаль мне его, но сейчас мы должны оставить его самого по себе. Если бы люди могли всё устраивать по-своему, я прежде всего избрал бы возвращение моего отца; но ступай и передай мою весть, а потом спеши назад и не сворачивай с пути, чтобы известить Лаэрта. Скажи моей матери, чтобы она тотчас тайно послала с этой вестью одну из своих служанок, и пусть он услышит её от неё.
Так торопил он свинопаса; и Евмей взял сандалии, подвязал их к ногам и отправился в город. Афина проследила, как он отошёл подальше от двора, и тогда приблизилась к нему в образе женщины — прекрасной, величавой и мудрой. Она стала у косяка входа и явилась Одиссею, но Телемах не мог её видеть и не знал, что она здесь, ибо боги не всякому позволяют себя увидеть. Одиссей её увидел, увидели и собаки: они не залаяли, а, испуганно скуля, убежали на другой конец двора. Она кивнула головой и подала Одиссею знак бровями; тогда он вышел из хижины и стал перед нею снаружи, у большой ограды двора. И тогда она сказала ему:
— Одиссей, благородный сын Лаэрта, пора тебе открыться сыну: не держи его больше в неведении, но замыслите вдвоём погибель женихам и затем отправляйтесь в город. Я и сама не замедлю к вам присоединиться, ибо и я жажду битвы.
С этими словами она коснулась его своим золотым жезлом. Сначала она облекла его плечи в красивый чистый хитон и плащ; потом сделала его моложе и статнее видом; вернула ему прежний цвет лица, округлила щёки и дала бороде снова стать тёмной. Затем она удалилась, а Одиссей вернулся в хижину. Сын, увидев его, изумился и отвёл глаза, страшась, не на бога ли он смотрит.
— Чужеземец, — сказал он, — как внезапно ты переменился против того, каким был минуту назад! Ты одет иначе, и цвет лица у тебя не тот. Не из богов ли ты, что живут на небесах? Если так, будь милостив ко мне, пока я не принесу тебе подобающей жертвы и даров из чеканного золота. Сжалься надо мною.
И Одиссей сказал: «Я не бог; зачем ты принимаешь меня за бога? Я твой отец, из-за которого ты столько горюешь и терпишь от рук беззаконных людей».
С этими словами он поцеловал сына, и слеза скатилась с его щеки на землю, ибо до сих пор он сдерживал все слёзы. Но Телемах всё ещё не мог поверить, что это его отец, и сказал:
— Ты не отец мой, а какой-то бог обольщает меня пустыми надеждами, чтобы потом я горевал ещё сильнее; ни один смертный не мог бы сам по себе делать то, что делал ты, и становиться то старым, то молодым в одно мгновение, если бы с ним не было бога. Только что ты был стар и весь в лохмотьях, а теперь подобен богу, сошедшему с неба.
Одиссей отвечал: «Телемах, не следует тебе так безмерно изумляться тому, что я и вправду здесь. Другой Одиссей не придёт сюда никогда. Каков я есть, это я, тот, кто после долгих скитаний и многих тягот вернулся на двадцатом году в родную землю. То, чему ты дивишься, — дело грозной богини Афины, которая делает со мной что хочет, ибо ей подвластно всё, чего она пожелает. То она делает меня похожим на нищего, то вдруг я молодой человек в доброй одежде; богам, живущим на небесах, нетрудно сделать любого человека с виду богатым или бедным».
С этими словами он сел, а Телемах обнял отца и заплакал. Оба они были так взволнованы, что громко вскрикивали, словно орлы или кривокогтые коршуны, у которых поселяне похитили неоперившихся птенцов. Так жалобно плакали они, и солнце зашло бы над их рыданиями, если бы Телемах вдруг не сказал: «На каком корабле, милый отец мой, твои корабельщики доставили тебя на Итаку? Из какого народа они себя называли — ведь не посуху же ты пришёл?»
— Я скажу тебе правду, сын мой, — отвечал Одиссей. — Привезли меня сюда феаки. Они великие мореходы и имеют обычай провожать всякого, кто достигнет их берегов. Они перевезли меня через море, пока я спал крепким сном, и высадили на Итаке, одарив многими дарами из меди, золота и одежд. Всё это по милости небес лежит спрятанным в пещере, а сюда я пришёл по совету Афины, чтобы мы обдумали, как перебить наших врагов. Поэтому прежде всего перечисли мне женихов и скажи их число, чтобы я узнал, кто они и сколько их. Тогда я смогу поразмыслить и решить, сумеем ли мы вдвоём сразиться со всеми ними сами или нужно искать других себе в помощь.
На это Телемах отвечал: «Отец, я всегда слышал о твоей славе и в бою, и в совете, но то, о чём ты говоришь, — дело очень великое: меня страх берёт при одной мысли о нём; двое не устоят против многих, да ещё храбрых. Женихов не десять только и не дважды десять, а много раз по десять; сейчас ты узнаешь их число. Из Дулихия пятьдесят два отборных юноши, и при них шестеро слуг; с Зама — двадцать четыре; с Закинфа — двадцать молодых ахейцев, и двенадцать с самой Итаки, все знатного рода. С ними слуга Медонт, певец и двое умеющих разрезать мясо за столом. Если мы выступим против такого множества, тебе, быть может, придётся горько пожалеть о своём возвращении и о своей мести. Подумай, не найдёшь ли ты кого-нибудь, кто захотел бы прийти нам на помощь».
— Послушай меня, — отвечал Одиссей, — и рассуди, довольно ли нам будет Афины и отца её Зевса или мне нужно искать ещё кого-нибудь.
— Те, кого ты назвал, — отвечал Телемах, — пара добрых союзников, ибо, хоть они и обитают высоко среди облаков, власть их простирается и на богов, и на людей.
— Эти двое, — продолжал Одиссей, — недолго будут держаться в стороне от битвы, когда мы с женихами сойдёмся в схватке в моём доме. А теперь возвращайся завтра рано поутру домой и ходи среди женихов, как прежде. Позже свинопас приведёт меня в город под видом жалкого старого нищего. Если увидишь, что они обижают меня, ожесточи своё сердце против моих страданий; даже если они потащат меня за ноги вон из дома или станут чем-нибудь в меня бросать, смотри и ничего не делай, разве только мягко попробуй их образумить; но они тебя не послушают, ибо близок день их расплаты. И ещё скажу тебе, а ты положи моё слово себе на сердце: когда Афина внушит мне это, я кивну тебе головой, и, увидев это, ты собери всё оружие, что есть в доме, и спрячь его в крепкой кладовой. Придумай какой-нибудь предлог, когда женихи спросят тебя, зачем ты его уносишь; скажи, что убрал его подальше от дыма, потому что оно уже не то, каким было, когда Одиссей уходил, а потускнело и почернело от копоти. А особенно прибавь к этому, что ты боишься, как бы Зевс не подстрекнул их повздорить за вином и не причинили бы они друг другу какого вреда, который опозорил бы и пир, и сватовство, ибо вид оружия порой искушает людей пустить его в ход. Но оставь по мечу и по копью для нас с тобой и пару щитов из бычьей кожи, чтобы мы могли схватить их в любую минуту; тогда Зевс и Афина скоро усмирят этих людей. Есть и ещё одно дело: если ты и вправду мой сын и моя кровь течёт в твоих жилах, пусть никто не знает, что Одиссей в доме, — ни Лаэрт, ни свинопас, ни кто-либо из слуг, ни даже сама Пенелопа. Давай мы с тобой одни испытаем женщин, а заодно проверим и кое-кого из слуг-мужчин, чтобы узнать, кто на нашей стороне и чья рука поднята против нас.
— Отец, — отвечал Телемах, — со временем ты узнаешь меня и тогда увидишь, что я умею хранить твои замыслы в тайне. Однако я не думаю, что предложенный тобою план обернётся добром для нас обоих. Подумай сам. Много времени уйдёт у нас на то, чтобы обойти все хутора и испытать людей, а женихи между тем будут безнаказанно и без зазрения совести расточать твоё достояние. Женщин непременно испытай, чтобы узнать, которые из них неверны, а которые безвинны, но обходить и испытывать мужчин я не советую. Этим мы можем заняться и позже, если у тебя действительно есть знак от Зевса, что он тебя поддержит.
Так беседовали они, а тем временем корабль, доставивший Телемаха и его спутников из Пилоса, достиг города Итаки. Войдя в гавань, они вытащили корабль на берег; их слуги пришли и забрали у них доспехи, а все дары они оставили в доме Клития. Потом они послали слугу сказать Пенелопе, что Телемах ушёл в поле, а корабль отправил в город, чтобы она не встревожилась и не опечалилась. Этот слуга и Евмей случайно встретились, когда оба шли с одним и тем же поручением — известить Пенелопу. Когда они пришли в дом, слуга встал и сказал царице при прислужницах: «Твой сын, госпожа, вернулся из Пилоса»; а Евмей подошёл к Пенелопе вплотную и наедине передал ей всё, что велел сказать её сын. Исполнив поручение, он покинул дом со всеми его пристройками и снова вернулся к своим свиньям.
Женихи были удивлены и раздосадованы случившимся; они вышли за большую стену, окружавшую внешний двор, и стали держать совет у главных ворот. Первым заговорил Евримах, сын Полиба.
— Друзья мои, — сказал он, — это плавание Телемаха — дело весьма нешуточное; мы-то были уверены, что из него ничего не выйдет. Теперь же давайте спустим корабль на воду и наберём гребцов, чтобы послать за остальными и велеть им как можно скорее возвращаться.
Едва он договорил, как Амфином, обернувшись на своём месте, увидел корабль уже в гавани: гребцы спускали паруса и убирали вёсла; тогда он засмеялся и сказал остальным: «Незачем нам посылать к ним вестника — они уже здесь. Видно, какой-то бог им сказал, а не то они сами видели, как корабль прошёл мимо, и не смогли его догнать».
Тут они поднялись и пошли к берегу моря. Гребцы вытащили корабль на сушу; слуги забрали у них доспехи, и все вместе они пошли на площадь собрания, но никому, ни старому, ни молодому, не позволили сесть с собою, и первым заговорил Антиной, сын Евпейта.
— Боги милостивые, — сказал он, — смотрите, как боги спасли этого человека от гибели! Целыми днями мы держали на мысах сменявших друг друга дозорных, а когда солнце садилось, ни разу не сходили на берег спать, но всю ночь до утра ждали на корабле в надежде захватить его и убить; а какой-то бог доставил его домой наперекор нам. Давайте же подумаем, как нам покончить с ним. Он не должен ускользнуть от нас; пока он жив, наше дело вряд ли когда сладится, ибо он очень смышлён, а народ вовсе не весь на нашей стороне. Нужно поторопиться, прежде чем он созовёт ахейцев на собрание; он не станет медлить, ибо будет взбешён на нас и расскажет всему свету, как мы замыслили его убить, да не сумели схватить. Народу это не понравится, когда он об этом узнает; надо позаботиться, чтобы нам не причинили вреда и не изгнали нас из родной земли на чужбину. Попробуем схватить его либо в поле, вдали от города, либо по дороге сюда. Тогда мы сможем поделить его имущество между собою, а дом пусть достанется его матери и тому, кто на ней женится. Если же это вам не по душе и вы хотите, чтобы Телемах остался жив и владел отцовским достоянием, тогда нам не следует собираться здесь и проедать его добро, как теперь, а каждый должен делать Пенелопе предложения из своего собственного дома, и пусть она выходит за того, кто больше за неё даст и кому суждено её получить.
Все молчали, пока не поднялся говорить Амфином. Он был сыном Ниса, сына царя Арета, и первым среди всех женихов с богатого пшеницей и травами острова Дулихия; к тому же беседа его была Пенелопе приятнее, чем беседа любого другого жениха, ибо он был от природы человеком добрым. «Друзья мои, — сказал он, обращаясь к ним прямо и со всей честностью, — я не стою за то, чтобы убивать Телемаха. Страшное это дело — убить человека благородной крови. Сперва вопросим совета у богов, и если прорицания Зевса посоветуют это, я и сам помогу его убить, и всех остальных буду к тому побуждать; но если они нас отговорят, я хотел бы, чтобы вы удержали свои руки».
Так он сказал, и слова его им очень понравились; они тотчас поднялись и пошли в дом Одиссея, где и сели на свои привычные места.
Тогда Пенелопа решила показаться женихам. Она знала о заговоре против Телемаха, ибо слуга Медонт подслушал их совет и рассказал ей; поэтому она сошла во двор в сопровождении своих служанок и, подойдя к женихам, стала у одного из столбов, подпиравших кровлю галереи, держа перед лицом покрывало, и упрекнула Антиноя, сказав:
— Антиной, дерзкий и злокозненный интриган, говорят, будто ты лучший оратор и советчик среди всех твоих сверстников на Итаке, но ты вовсе не таков. Безумец, зачем ты добиваешься смерти Телемаха и не чтишь просителей, свидетель которых сам Зевс? Не подобает вам так строить козни друг против друга. Разве не помнишь ты, как твой отец бежал в этот дом, страшась народа, разгневанного на него за то, что он пошёл с тафийскими разбойниками и ограбил феспротов, живших с нами в мире? Они хотели растерзать его и проесть всё, что у него было, но Одиссей удержал их руки, хоть они и были в ярости, а теперь ты пожираешь его имущество, не платя за него, и разбиваешь мне сердце, сватаясь к его жене и пытаясь убить его сына. Перестань так поступать и удержи других.
На это Евримах, сын Полиба, отвечал: «Ободрись, царица Пенелопа, дочь Икария, и не тревожься об этом. Не родился ещё и никогда не родится человек, который поднял бы руку на твоего сына Телемаха, покуда я жив и смотрю на лицо земли. Говорю тебе — и так непременно будет, — что моё копьё обагрится его кровью; ибо не раз Одиссей сажал меня к себе на колени, подносил к моим губам вино и вкладывал мне в руки куски мяса. Потому Телемах — самый дорогой мне друг из всех и ему нечего бояться рук нас, женихов. Конечно, если смерть придёт к нему от богов, от неё ему не уйти». Так он говорил, чтобы её успокоить, а на деле сам замышлял против Телемаха.
Тогда Пенелопа снова поднялась наверх и оплакивала мужа, пока Афина не пролила сон ей на веки. Вечером Евмей вернулся к Одиссею и его сыну, которые только что принесли в жертву годовалого поросёнка и помогали друг другу готовить ужин; поэтому Афина подошла к Одиссею, ударом жезла превратила его в старика и снова одела в старые лохмотья, чтобы свинопас его не узнал и, не сохранив тайны, не пошёл и не рассказал Пенелопе.
Первым заговорил Телемах. «Так ты вернулся, Евмей, — сказал он. — Какие вести в городе? Вернулись ли женихи или всё ещё подстерегают меня там, чтобы перехватить на пути домой?»
— Я и не подумал спросить об этом, — отвечал Евмей, — когда был в городе. Я думал только передать весть и вернуться как можно скорее. Я встретил человека, посланного теми, кто ходил с тобой в Пилос, и он первым сообщил новость твоей матери; но могу сказать, что видел своими глазами: я как раз взошёл на гребень Гермесова холма над городом, когда увидел, как в гавань входит корабль со множеством людей. У них было много щитов и копий, и я подумал, что это женихи, но наверное сказать не могу.
Услышав это, Телемах улыбнулся отцу, но так, чтобы Евмей не видел.
Затем, когда они окончили работу и трапеза была готова, они поели, и каждый получил полную долю, так что все были довольны. Утолив голод и жажду, они легли отдыхать и вкусили благо сна.