Одиссей же покинул гавань и пошёл по каменистой тропе вверх, через лесистую местность и через гребень горы, пока не достиг места, где, по словам Афины, должен был найти свинопаса, самого бережливого из своих слуг. Он нашёл его сидящим перед хижиной, которая стояла у загонов, построенных им на месте, видном издалека. Он сделал их просторными и красивыми на вид, с вольным выгоном для свиней вокруг; он построил их в отсутствие хозяина из камней, которые собрал с поля, ничего не сказав ни Пенелопе, ни Лаэрту, и обнёс их поверху колючим кустарником. Снаружи двора он поставил крепкий частокол из расколотых дубовых кольев, вбитых довольно тесно, а внутри построил двенадцать хлевов рядом друг с другом, чтобы в них лежали свиноматки. В каждом хлеву валялось по пятьдесят свиней, всё плодовитые матки; а кабаны спали снаружи, и их было гораздо меньше, ибо женихи постоянно их поедали, и свинопасу приходилось непрестанно посылать им лучших, какие у него были. Кабанов было триста шестьдесят, и с ними всегда спали четыре пса пастуха, свирепые, как волки. Свинопас в ту минуту выкраивал себе пару сандалий из доброй толстой воловьей шкуры. Трое его работников пасли свиней кто где, а четвёртого он послал в город с кабаном, которого был вынужден отправить женихам, чтобы те принесли его в жертву и наелись мяса.
Когда псы увидели Одиссея, они яростно залаяли и бросились на него, но Одиссей был достаточно хитёр, чтобы сесть наземь и выпустить из рук палку, которую держал; и всё же они растерзали бы его на его собственном подворье, если бы свинопас не бросил свою шкуру, не выбежал со всех ног за ворота двора и не отогнал псов криками и камнями. Затем он сказал Одиссею: «Старик, собаки чуть было не разделались с тобой, и тогда ты навлёк бы беду на меня. Боги и без того послали мне довольно забот, ибо я потерял лучшего из хозяев и непрестанно скорблю о нём. Я должен ходить за свиньями, чтобы их ели другие, а он, если ещё жив и видит дневной свет, голодает в какой-нибудь далёкой стране. Но войди в дом, и когда вдоволь насытишься хлебом и вином, расскажи мне, откуда ты и обо всех своих несчастьях».
С этими словами свинопас повёл его в хижину и пригласил сесть. Он настелил на пол хорошую толстую подстилку из тростника, а сверху бросил косматую шкуру серны — большую, толстую, — на которой сам спал по ночам. Одиссей был рад такому радушному приёму и сказал: «Да исполнят Зевс, господин мой, и прочие боги желание твоего сердца в награду за то, как ласково ты меня принял».
Ему ты отвечал, о свинопас Евмей: «Чужеземец, даже если бы сюда пришёл человек ещё беднее тебя, не годилось бы мне обижать его, ибо все чужеземцы и нищие — от Зевса. Бери, что можешь получить, и будь благодарен, ибо слуги живут в страхе, когда хозяева у них молодые господа; такова теперь и моя беда, ибо небо помешало возвращению того, кто всегда был бы добр ко мне и дал бы мне что-нибудь своё — дом, клочок земли, пригожую жену и всё прочее, что щедрый хозяин даёт слуге, усердно на него потрудившемуся, чей труд боги благословили, как благословили мой на том месте, которое я занимаю. Если бы мой хозяин состарился здесь, он многое сделал бы для меня, но его нет, и я хотел бы, чтобы весь род Елены был истреблён до конца, ибо она погубила немало добрых мужей. Именно это дело и увело моего хозяина в Илион, страну благородных коней, сражаться с троянцами за дело царя Агамемнона».
С этими словами он опоясался и пошёл к хлевам, где были заперты молочные поросята. Он выбрал двух, принёс их с собой и заколол. Он опалил их, разрубил на части и насадил на вертела; когда мясо изжарилось, он внёс его и поставил перед Одиссеем горячим, ещё на вертелах, а Одиссей посыпал его белой ячменной мукой. Затем свинопас смешал вино в чаше из плющевого дерева и, сев напротив Одиссея, пригласил его начинать.
— Принимайся за еду, чужеземец, — сказал он, — за блюдо рабской свинины. Жирные свиньи должны идти женихам, а те поедают их без стыда и совести; но блаженные боги не любят таких постыдных дел и чтят тех, кто поступает по закону и по праву. Даже свирепые разбойники, что ходят в набеги на чужую землю, и Зевс даёт им добычу, — даже они, когда нагрузят свои корабли и вернутся домой, живут с нечистой совестью и со страхом ждут кары; а этим людям, видно, какой-то бог сказал, что Одиссей умер и сгинул; поэтому они не хотят разойтись по своим домам и свататься обычным порядком, а расточают его достояние насилием, без страха и без меры. Не проходит ни дня, ни ночи от Зевса, чтобы они не принесли в жертву не одно и не два только животных, и вино его они расхищают вволю, ибо он был чрезвычайно богат. Ни один другой знатный человек ни на Итаке, ни на материке не был так богат, как он; у него было столько, сколько у двадцати человек вместе. Я расскажу тебе, что у него было. На материке у него двенадцать стад коров и столько же отар овец, есть там и двенадцать гуртов свиней, а его собственные люди и наёмные чужеземцы пасут для него двенадцать широко раскинувшихся стад коз. Здесь, на Итаке, он держит ещё большие стада коз на дальнем конце острова, и смотрят за ними превосходные козопасы. Каждый из них каждый день посылает женихам лучшего козла из стада. Что до меня, то я смотрю за свиньями, которых ты здесь видишь, и мне приходится всё время выбирать лучшую, какая у меня есть, и посылать им.
Так он рассказывал, а Одиссей жадно ел и пил, не говоря ни слова и вынашивая свою месть. Когда он наелся и насытился, свинопас взял чашу, из которой обычно пил сам, наполнил её вином и подал Одиссею; тот обрадовался и сказал, беря её в руки: «Друг мой, кто же был этот твой хозяин, что купил тебя и заплатил за тебя, — такой богатый и могущественный, как ты говоришь? Ты говоришь, он погиб за дело царя Агамемнона; скажи мне, кто он был, — может быть, я встречал такого человека. Зевс и прочие боги знают, но, может статься, я сумею дать тебе вести о нём, ибо я много странствовал».
Евмей отвечал: «Старик, никакому страннику, что приходит сюда с вестями, не убедить жену и сына Одиссея поверить его рассказу. И всё же бродяги, нуждающиеся в ночлеге, приходят один за другим с полным ртом лжи, и ни слова правды в нём; всякий, кто доберётся до Итаки, идёт к моей госпоже и рассказывает ей небылицы, а она принимает их, обласкивает и расспрашивает обо всём, всё время плача, как плачут женщины, потерявшие мужей. Да и ты, старик, за хитон и плащ, без сомнения, сочинил бы преславную историю. Но волки и хищные птицы давно уже растерзали Одиссея, или его съели морские рыбы, и кости его лежат, глубоко погребённые в песке, на каком-нибудь чужом берегу; он умер и сгинул, и худо это для всех его друзей, а для меня особенно; куда бы я ни пошёл, нигде не найду я такого доброго хозяина, даже если бы вернулся домой к матери и отцу, где я вырос и родился. Впрочем, о родителях я теперь не так уж горюю, хотя очень хотел бы снова увидеть их на родной земле; больше всего меня печалит утрата Одиссея; я не могу говорить о нём без благоговения, хотя его больше нет здесь, ибо он очень любил меня и так заботился обо мне, что, где бы он ни был, я всегда буду чтить его память».
— Друг мой, — отвечал Одиссей, — ты очень упорен и никак не хочешь поверить, что твой хозяин вернётся домой; и всё же я не просто скажу, а поклянусь, что он возвращается. Не давай мне ничего за мою весть, пока он и вправду не вернётся; тогда, если захочешь, можешь дать мне хитон и плащ получше. Я в большой нужде, но ничего не возьму до тех пор, ибо ненавижу, как ненавижу адский огонь, того, кто из-за бедности поддаётся соблазну лгать. Клянусь царём Зевсом, законами гостеприимства и этим очагом Одиссея, к которому я теперь пришёл, что всё непременно случится так, как я сказал. Одиссей вернётся в этом же самом году; с концом этого месяца и началом следующего он будет здесь, чтобы отомстить всем, кто обижает его жену и сына.
Ему ты отвечал, о свинопас Евмей: «Старик, ты не получишь награды за добрую весть, да и Одиссей никогда не вернётся домой; пей своё вино спокойно, и давай поговорим о чём-нибудь другом. Не напоминай мне беспрестанно обо всём этом; мне всегда больно, когда кто-нибудь заговаривает о моём почтенном хозяине. Что до твоей клятвы, оставим её, но я только желаю, чтобы он вернулся, как желают того Пенелопа, его старый отец Лаэрт и его сын Телемах. Ужасно я горюю и об этом его мальчике; он быстро входил в мужеский возраст и обещал быть ничуть не хуже отца ни лицом, ни станом, но кто-то, бог ли, человек ли, смутил его разум, и он отправился в Пилос, чтобы попытаться разузнать об отце, а женихи подстерегают его на обратном пути, в надежде, что дом Аркесия останется на Итаке без имени. Но не будем больше говорить о нём; пусть его схватят или пусть он спасётся, если сын Кроноса простёр над ним руку, чтобы защитить его. А теперь, старик, расскажи мне свою собственную историю; скажи мне также, ибо я хочу это знать, кто ты и откуда. Расскажи мне о своём городе и родителях, на каком корабле ты прибыл, как корабельщики доставили тебя на Итаку и из какой страны, по их словам, они пришли, — ибо сушей ты прийти сюда никак не мог».
И Одиссей отвечал: «Я расскажу тебе обо всём. Если бы было довольно мяса и вина и мы могли бы оставаться здесь, в хижине, ничем не занимаясь, кроме еды и питья, пока другие идут на работу, я легко проговорил бы целых двенадцать месяцев и всё же не закончил бы рассказа о скорбях, которые небу угодно было на меня наслать.
— Родом я с Крита; отец мой был человек зажиточный, и было у него много сыновей, рождённых в браке, я же был сыном рабыни, которую он купил себе в наложницы; тем не менее отец мой Кастор, сын Гилака (от чьего рода я веду своё происхождение и кто был в величайшем почёте у критян за своё богатство, благополучие и доблесть своих сыновей), уравнял меня с братьями, рождёнными в законном браке. Когда же смерть унесла его в дом Аида, сыновья поделили его имение и бросили жребий о своих долях, а мне дали лишь клочок земли да немногое сверх того; однако доблесть моя помогла мне взять жену из богатого дома, ибо я не был ни хвастуном, ни трусом на поле брани. Теперь всё это позади; и всё же, глядя на солому, можно угадать, каков был колос, ибо бед я натерпелся с лихвой и через край. Арес и Афина наделили меня отвагой в бою; когда я отбирал своих людей, чтобы нагрянуть на врага из засады, я ни разу и не помыслил о смерти, но первым бросался вперёд и разил копьём всякого, кого мог настичь. Таков я был в битве, но не любил я ни работы в поле, ни скромной домашней жизни тех, кто растит детей. Отрадой моей были корабли, сражения, дротики и стрелы — то, о чём большинство людей и подумать не может без содрогания; но одному по душе одно, а другому другое, и к этому-то я был склонен более всего от природы. Ещё до того как ахейцы пошли на Трою, девять раз начальствовал я над людьми и кораблями в походах на чужбину и скопил большое богатство. Сначала я выбирал себе из добычи что хотел, а потом мне доставалось по жребию ещё гораздо больше.
— Дом мой быстро возрастал, и я стал великим мужем среди критян; но когда Зевс замыслил тот страшный поход, в котором погибло столько людей, народ потребовал, чтобы я и Идоменей повели его корабли под Трою, и отказаться было никак нельзя, ибо они настаивали на этом. Там бились мы целых девять лет, а на десятый разорили город Приама и поплыли домой, и божество рассеяло нас. Вот тогда-то Зевс и замыслил против меня зло. Лишь один месяц прожил я счастливо со своими детьми, женой и имуществом, а затем задумал совершить набег на Египет; и вот я снарядил прекрасный флот и набрал на него людей. У меня было девять кораблей, и народ толпами стекался, чтобы их наполнить. Шесть дней пировали я и мои люди, и я доставил им много животных — и для жертвы богам, и для них самих; на седьмой же день мы взошли на корабли и отплыли с Крита при попутном северном ветре, легко, словно спускались вниз по реке. Ни с одним из наших кораблей не стряслось беды, и не было у нас на борту болезней; мы сидели на своих местах и предоставили кораблям идти, куда несли их ветер и кормчие. На пятый день мы достигли реки Египта; там я поставил свои корабли на реке, велев людям оставаться при них и стеречь их, а сам разослал лазутчиков осмотреть местность со всех удобных высот.
— Но люди мои ослушались моих приказаний, дали волю своим прихотям и принялись опустошать землю египтян, убивая мужчин и уводя в плен их жён и детей. Весть о тревоге скоро дошла до города, и, услышав боевой клич, жители на рассвете вышли из него, так что вся равнина наполнилась конными и пешими воинами и блеском доспехов. Тогда Зевс навёл ужас на моих людей, и они уже не могли стоять против врага, ибо увидели, что окружены. Египтяне перебили многих из нас, а остальных захватили живыми, чтобы они работали на них подневольно. Зевс, однако, вложил мне в разум сделать вот что — и лучше бы мне было умереть тогда же, там же, в Египте, ибо впереди меня ждало много горя: я снял шлем и щит, выронил из руки копьё, затем пошёл прямо к колеснице царя, обнял его колени и поцеловал их; и он пощадил мою жизнь, велел мне взойти на его колесницу и увёз меня, плачущего, в свой дом. Многие кидались на меня со своими ясеневыми копьями и в ярости пытались меня убить, но царь защитил меня, ибо страшился гнева Зевса, покровителя странников, который карает творящих зло.
— Я прожил там семь лет и собрал немало богатства у египтян, ибо все они что-нибудь мне давали; но когда шёл уже восьмой год, явился некий финикиянин, хитрый плут, успевший натворить уже всяческих злодейств, и этот человек уговорил меня отправиться с ним в Финикию, где были его дом и владения. Я пробыл там целых двенадцать месяцев, а по прошествии этого срока, когда минули месяцы и дни и снова вернулась та же пора года, он посадил меня на корабль, шедший в Ливию, под тем предлогом, будто мне надлежит везти с ним туда груз, а на деле — чтобы продать меня в рабство и взять вырученные за меня деньги. Я догадывался о его намерении, но взошёл с ним на корабль, ибо иначе поступить не мог.
— Корабль бежал перед свежим северным ветром, пока мы не достигли моря, что лежит между Критом и Ливией; там, однако, Зевс замыслил их погибель, ибо, едва мы ушли далеко от Крита и не видели вокруг ничего, кроме моря и неба, он навёл над нашим кораблём чёрную тучу, и море под ней потемнело. Тогда Зевс стал метать свои молнии, и корабль закружился и наполнился огнём и серой, когда в него ударила молния. Люди все попадали в море; волны носили их вокруг корабля, словно чаек, но бог вскоре отнял у них всякую надежду вернуться домой. Я был в полном смятении. Зевс, однако, послал мне под руку корабельную мачту, и это спасло мне жизнь, ибо я ухватился за неё, и меня понесло по воле разъярённой бури. Девять дней носило меня, а во мраке десятой ночи большая волна выбросила меня на берег феспротов. Там Фидон, царь феспротов, радушно принял меня, не взяв с меня никакой платы, — ибо сын его нашёл меня, когда я был почти мёртв от холода и усталости, поднял меня за руку, привёл в дом своего отца и дал мне одежду.
— Там-то я и услышал вести об Одиссее, ибо царь сказал мне, что принимал его у себя и оказал ему большое гостеприимство, когда тот был на пути домой. Он показал мне также сокровища — золото и кованое железо, — которые собрал Одиссей. Их хватило бы, чтобы кормить его семью десять поколений, — столько оставил он в доме царя Фидона. Но царь сказал, что Одиссей отправился в Додону, чтобы узнать волю Зевса от высокого дуба бога и выведать, вернуться ли ему после столь долгого отсутствия на Итаку открыто или тайно. Более того, царь поклялся при мне, совершая при этом возлияния в своём доме, что корабль уже спущен на воду и найдены гребцы, которые доставят Одиссея в его отчизну. Меня, однако, он отправил раньше, чем вернулся Одиссей, ибо как раз случился феспротский корабль, отплывавший на богатый пшеницей остров Дулихий, и он велел тем, кто им управлял, непременно доставить меня в целости к царю Акасту.
— Эти люди замыслили против меня козни, которые довели бы меня до последней крайности, ибо, когда корабль отошёл на некоторое расстояние от берега, они порешили продать меня в рабство. Они сорвали с меня рубаху и плащ, что были на мне, и дали мне взамен те рваные старые лохмотья, в которых ты видишь меня теперь; потом, к вечеру, они достигли возделанных полей Итаки и там крепко привязали меня к кораблю прочной верёвкой, а сами сошли на берег поужинать у моря. Но боги вскоре развязали мне путы, и, натянув свои лохмотья на голову, я соскользнул по кормовому веслу в море, поплыл и плыл, пока не оказался от них далеко, и вышел на берег близ густого леса, где и залёг, укрывшись. Они были очень раздосадованы моим побегом и долго искали меня повсюду, пока наконец не решили, что дальше искать бесполезно, и не вернулись на свой корабль. Боги, так легко укрыв меня, привели меня затем к порогу доброго человека — видно, мне ещё не суждено умереть.
И ты отвечал ему, о свинопас Евмей: «Бедный, несчастный странник, рассказ о твоих злоключениях был мне чрезвычайно занятен, но то, что ты говоришь об Одиссее, неверно, и тебе никогда не заставить меня этому поверить. Зачем такому человеку, как ты, ходить и рассказывать подобные небылицы? Я всё знаю о возвращении моего господина. Все боги до единого ненавидят его, иначе они взяли бы его под Троей или дали бы ему умереть среди друзей, когда дни его битв были окончены; тогда ахейцы насыпали бы курган над его прахом и сын его унаследовал бы его славу, а ныне бурные ветры унесли его неведомо куда.
«Что до меня, то я живу здесь в стороне, со свиньями, и никогда не хожу в город, разве только когда Пенелопа призовёт меня, если придут какие-нибудь вести об Одиссее. Тогда все садятся вокруг и расспрашивают — и те, кто скорбит об отсутствии царя, и те, кто радуется ему, потому что могут даром проедать его добро. Сам же я никого больше не расспрашиваю с тех пор, как меня провёл один этолиец, который убил человека и долго странствовал, пока наконец не добрался до моего жилья, а я был с ним очень ласков. Он говорил, что видел Одиссея с Идоменеем у критян: тот чинил свои корабли, повреждённые бурей. Он говорил, что Одиссей вернётся следующим летом или осенью со своими людьми и привезёт с собою много богатства. И ты теперь, несчастный старик, раз уж судьба привела тебя к моему порогу, не пытайся так льстить мне пустыми надеждами. Не из-за этого я стану обходиться с тобою ласково, а лишь из почтения к Зевсу, богу гостеприимства, потому что боюсь его и жалею тебя».
Одиссей отвечал: «Вижу я, что у тебя неверующее сердце; я дал тебе клятву, а ты всё же не веришь мне; так давай же заключим уговор и призовём в свидетели всех богов, что на небе. Если твой господин вернётся домой, дай мне добротный плащ и рубаху и отправь меня на Дулихий, куда я желаю попасть; если же он не вернётся, как я говорю, натрави на меня своих людей и вели им сбросить меня вон с того обрыва, в назидание бродягам, чтобы не ходили по стране и не рассказывали небылиц».
— Хорош бы я тогда был, — отвечал Евмей, — и ныне, и впредь, если бы убил тебя после того, как принял тебя в своей хижине и оказал тебе гостеприимство. Пришлось бы мне тогда не на шутку молиться о прощении; но сейчас как раз время ужина, и я надеюсь, что мои люди вот-вот придут, чтобы нам приготовить на ужин что-нибудь вкусное.
Так они беседовали, и вскоре подошли свинопасы со свиньями, которых затем заперли на ночь в хлевах, и страшный визг подняли свиньи, когда их загоняли туда. Но Евмей кликнул своих людей и сказал: «Приведите лучшую свинью, какая у вас есть, чтобы я принёс её в жертву ради этого странника, а мы и сами возьмём с неё свою долю. Довольно уж мы намучились, столько времени откармливая свиней, тогда как другие пожинают плоды нашего труда».
Затем он принялся колоть дрова, а остальные привели прекрасного жирного пятилетнего кабана и поставили его у очага. Евмей не забыл о богах, ибо был человеком благочестивым; и первым делом он срезал щетину с морды кабана и бросил её в огонь, молясь при этом всем богам, чтобы Одиссей снова вернулся домой. Затем он ударил кабана дубовым поленом, которое отложил, когда колол дрова, и оглушил его, а остальные закололи его и опалили. Потом они разрубили его на части, и Евмей сперва положил сырые куски от каждого сустава на жир; их он посыпал ячменной мукой и положил на угли; остальное мясо они мелко нарезали, нанизали куски на вертела и жарили, пока те не были готовы; сняв их с вертелов, они свалили их грудой на поставец. Тогда свинопас, человек весьма справедливый, встал, чтобы каждому дать его долю. Он разделил всё на семь частей; одну из них он отложил для Гермеса, сына Майи, и для нимф, молясь им при этом; остальные он раздал людям, каждому по очереди. Одиссею он дал в знак особого почёта ломти, вырезанные вдоль хребта, и Одиссей очень обрадовался. — Желаю тебе, Евмей, — сказал он, — чтобы Зевс был так же благосклонен к тебе, как я, за то почтение, которое ты оказываешь такому отверженному, как я.
И ты отвечал ему, о свинопас Евмей: «Ешь, добрый человек, и наслаждайся ужином, каков он ни есть. Бог одно даёт, а в другом отказывает, как сочтёт справедливым, ибо он может сделать всё, что пожелает».
С этими словами он отрезал первый кусок и сжёг его в жертву бессмертным богам; затем совершил им возлияние, вложил кубок в руки Одиссею и сел за свою долю. Месавлий подал им хлеб; этого человека свинопас сам, на свои средства, приобрёл у тафийцев в отсутствие своего господина и заплатил за него своими деньгами, ничего не сказав ни своей госпоже, ни Лаэрту. Затем они протянули руки к лежавшим перед ними яствам, и когда утолили голод и жажду, Месавлий унёс оставшийся хлеб, и все, сытно поужинав, легли спать.
Меж тем ночь наступила ненастная и очень тёмная, ибо луны не было. Дождь лил не переставая, и сильно дул западный ветер, который всегда несёт сырость; и вот Одиссей решил испытать, не снимет ли Евмей, столь заботливо пекущийся о нём, свой собственный плащ и не отдаст ли его ему или не велит ли кому-нибудь из своих людей дать ему плащ. «Послушай меня, — сказал он, — Евмей, и вы все остальные; помолившись, я расскажу вам кое-что. Это вино заставляет меня так говорить; вино и мудреца заставит запеть, заставит его посмеиваться, и плясать, и сказать не одно слово, которое лучше было бы оставить несказанным; но раз уж я начал, то продолжу. О, если бы я был ещё молод и силён, как тогда, когда мы устроили засаду под Троей! Вождями были Менелай и Одиссей, но и я начальствовал вместе с ними, ибо так пожелали те двое. Подойдя к городской стене, мы притаились под своими доспехами и залегли, укрывшись в тростнике и густом кустарнике, что рос вокруг болота. Ударил мороз, задул северный ветер; снег падал мелкий и тонкий, словно иней, и наши щиты покрылись толстым слоем изморози. У всех остальных были плащи и рубахи, и они спали довольно спокойно, прикрыв плечи щитами, я же по беспечности оставил свой плащ, не думая, что слишком озябну, и пошёл в одной рубахе и со щитом. Когда прошли две трети ночи и звёзды сдвинулись со своих мест, я толкнул локтем Одиссея, лежавшего рядом со мной, и он тотчас приклонил ко мне ухо.
«„Одиссей, — сказал я, — этот холод меня погубит, ибо нет у меня плаща; какой-то бог обманул меня, и я отправился в одной рубахе, и не знаю теперь, что мне делать“.
«Одиссей, который был столь же хитроумен, сколь и отважен, придумал вот что:
«„Лежи тихо, — сказал он вполголоса, — не то другие тебя услышат“. Затем он приподнял голову, опершись на локоть.
«„Друзья мои, — сказал он, — мне во сне было послано с неба сновидение. Мы далеко от кораблей; пусть бы кто-нибудь сходил вниз и сказал Агамемнону, чтобы он немедля прислал нам сюда ещё людей“.
«Тут Фоант, сын Андремона, сбросил свой плащ и бегом пустился к кораблям, а я взял этот плащ и пролежал в нём вполне спокойно до утра. О, если бы я был ещё молод и силён, как в те дни, — тогда кто-нибудь из вас, свинопасов, дал бы мне плащ и по доброй воле, и из почтения, подобающего храброму воину; а теперь люди смотрят на меня свысока, потому что одежда моя ветха».
И Евмей отвечал: «Старик, ты рассказал нам превосходную историю и до сих пор не сказал ничего, что не было бы вполне уместно; а потому сейчас ты не будешь нуждаться ни в одежде, ни в чём-либо ином, чего по праву может ожидать странник в беде; но завтра поутру тебе придётся снова трясти на себе свои старые лохмотья, ибо лишних плащей и рубах у нас здесь немного, а у каждого всего по одному. Когда сын Одиссея вернётся домой, он даст тебе и плащ, и рубаху и отправит тебя, куда ты пожелаешь».
С этими словами он встал и устроил Одиссею постель, бросив на землю перед огнём несколько козьих и овечьих шкур. Здесь Одиссей лёг, и Евмей укрыл его большим тяжёлым плащом, который держал про запас на случай необычайно дурной погоды.
Так спал Одиссей, и молодые люди спали рядом с ним. Но свинопасу не хотелось спать вдали от своих свиней, и он собрался выйти наружу, и Одиссей радовался, видя, как печётся тот о добре своего господина в его отсутствие. Сперва он перекинул меч через свои могучие плечи и надел толстый плащ, чтобы защититься от ветра. Взял он также шкуру большого откормленного козла и дротик на случай нападения людей или собак. Так снарядившись, он пошёл на покой туда, где ночевали свиньи, под нависшую скалу, укрывавшую их от северного ветра.