Так он говорил, и все хранили молчание в крытой галерее, зачарованные прелестью его повести, пока наконец не заговорил Алкиной.
— Одиссей, — сказал он, — теперь, когда ты достиг моего дома, я не сомневаюсь, что ты вернёшься домой без новых злоключений, сколько бы ты ни выстрадал прежде. А вам, остальным, кто приходит сюда вечер за вечером пить моё лучшее вино и слушать моего певца, я настоятельно скажу вот что. Наш гость уже уложил одежды, кованое золото и прочие ценности, которые вы принесли ему в дар; так поднесём же ему теперь ещё, каждый из нас, по большому треножнику и котлу. Мы возместим себе убыток, собрав со всего народа общую подать; ибо нельзя ожидать, чтобы частные лица несли бремя столь щедрого подарка.
Все одобрили это и затем разошлись по домам спать, каждый в своё жилище. Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, они поспешили к кораблю и принесли с собой котлы. Алкиной сам взошёл на корабль и проследил, чтобы всё было так надёжно уложено под скамьями, что ничто не могло сорваться и поранить гребцов. Затем они отправились в дом Алкиноя на обед, и он принёс им в жертву быка в честь Зевса, владыки всего. Они положили куски жариться и славно пообедали, после чего вдохновенный певец Демодок, всеобщий любимец, пел им; но Одиссей то и дело обращал взор к солнцу, словно торопя его закат, ибо жаждал пуститься в путь. Как пахарь, весь день пахавший парой волов залежь, всё думает об ужине и радуется, когда наступает ночь и можно пойти и получить его, ибо ноги едва несут его, так и Одиссей обрадовался, когда солнце зашло, и тотчас сказал феакам, обращаясь в особенности к царю Алкиною:
— Государь, и все вы, прощайте. Совершите возлияния и отпустите меня в путь с радостью, ибо вы исполнили желание моего сердца, дав мне провожатых и одарив меня дарами, которые да позволит мне небо обратить во благо; да найду я мою превосходную жену живущей в мире среди друзей, а вы, которых я оставляю здесь, да будете отрадой вашим жёнам и детям; да ниспошлёт вам небо всякую благодать, и да не придёт никакое зло к вашему народу.
Так он говорил. Все слушатели одобрили его слова и согласились, что ему следует дать провожатых, ибо говорил он разумно. Тогда Алкиной сказал своему слуге: «Понтоной, смешай вина и обнеси всех, чтобы мы вознесли молитву отцу Зевсу и отпустили нашего гостя в путь».
Понтоной смешал вино и подал его всем по очереди; все прочие, каждый со своего места, совершили возлияние блаженным богам, обитающим на небе, а Одиссей встал и вложил двуручный кубок в руки царицы Ареты.
— Прощай, царица, — сказал он, — отныне и навеки, пока старость и смерть, общий удел людей, не коснутся тебя. Я теперь ухожу; будь счастлива в этом доме с твоими детьми, твоим народом и царём Алкиноем.
С этими словами он переступил порог, и Алкиной послал человека проводить его к кораблю и к морскому берегу. Арета тоже послала с ним служанок: одну с чистым хитоном и плащом, другую — нести его крепкий ларец, а третью — с хлебом и вином. Когда они пришли к воде, корабельщики приняли эти вещи и уложили их на борт вместе со всей едой и питьём; а для Одиссея постелили на палубе ковёр и льняное полотно, чтобы он крепко спал на корме корабля. Затем и он взошёл на борт и молча лёг, а корабельщики заняли каждый своё место и отвязали причальный канат от просверленного камня, к которому он был привязан. И тогда, едва они начали грести в открытое море, Одиссея охватил глубокий, сладкий, почти подобный смерти сон.
Корабль рванулся вперёд, как летит по ристалищу колесница, запряжённая четвёркой, когда кони почуют бич. Нос его вздымался, словно шея жеребца, и за кормой бурлила огромная волна тёмно-синей воды. Он неуклонно держался своего курса, и даже сокол, быстрейшая из птиц, не мог бы за ним угнаться. Так рассекал он воду, неся мужа, хитроумного, как боги, который теперь мирно спал, забыв всё, что выстрадал и на поле битвы, и среди волн утомительного моря.
Когда показалась яркая звезда, возвещающая приближение зари, корабль подошёл к земле. Есть на Итаке гавань старого морского старца Форкия, лежащая между двумя мысами, которые прерывают линию моря и замыкают бухту. Они укрывают её от бурь ветра и моря, бушующих снаружи, так что корабль, войдя в неё, может стоять даже без привязи. В глубине этой гавани растёт большая олива, а неподалёку — прекрасная сводчатая пещера, посвящённая нимфам, которых зовут наядами. Внутри стоят кратеры и каменные кувшины для вина, и там же гнездятся пчёлы. Кроме того, там есть огромные каменные станки, на которых нимфы ткут свои одежды морского пурпура, — весьма любопытно поглядеть, — и в ней всегда есть вода. У неё два входа: один, обращённый на север, через который смертные могут спуститься в пещеру, а другой идёт с юга и более таинствен; смертные никак не могут войти через него, это путь богов.
В эту гавань они и ввели свой корабль, ибо знали это место. Он шёл таким ходом, что выбежал на берег на половину своей длины; высадившись же, они прежде всего подняли Одиссея вместе с ковром и льняным полотном и вынесли из корабля, и положили его, всё ещё крепко спящего, на песок. Затем они вынули дары, которые Афина побудила феаков дать ему, когда он отправлялся в путь домой. Они сложили всё это вместе у корня оливы, в стороне от дороги, чтобы какой-нибудь прохожий не пришёл и не украл их, прежде чем Одиссей проснётся; а затем поспешили домой.
Но Посейдон не забыл угроз, которыми уже прежде грозил Одиссею, и потому стал совещаться с Зевсом. «Отец Зевс, — сказал он, — меня больше не будут ни во что чтить среди вас, богов, если смертные, вроде феаков, моя собственная плоть и кровь, оказывают мне так мало уважения. Я сказал, что позволю Одиссею вернуться домой, когда он достаточно настрадается. Я не говорил, что он вовсе никогда не вернётся домой, ибо знал, что ты уже кивнул головой в знак согласия и обещал, что он вернётся; но теперь они привезли его на корабле крепко спящим и высадили на Итаке, нагрузив его более великолепными дарами из меди, золота и одежд, чем он когда-либо привёз бы из Трои, если бы получил свою долю добычи и вернулся домой без злоключений».
И Зевс отвечал: «О чём это ты толкуешь, владыка, колеблющий землю? Боги вовсе не отказывают тебе в уважении. Чудовищно было бы им оскорблять столь древнего и чтимого, как ты. Что же до смертных, то если кто из них предаётся дерзости и обходится с тобой непочтительно, всегда в твоей власти поступить с ним, как сочтёшь нужным, так что делай, как тебе угодно».
— Я так бы и сделал сразу, — отвечал Посейдон, — если бы не старался избегать всего, что могло бы быть тебе неугодно; теперь же я хотел бы разбить корабль феаков, когда он будет возвращаться, проводив гостя. Это отучит их впредь провожать людей; и ещё я хотел бы засыпать их город огромной горой.
— Мой добрый друг, — отвечал Зевс, — я посоветовал бы тебе в тот самый миг, когда люди из города будут следить за кораблём в пути, обратить его в скалу близ берега, похожую на корабль. Это изумит всех, а затем ты сможешь засыпать их город горой.
Услышав это, Посейдон, объемлющий землю, отправился в Схерию, где живут феаки, и оставался там, пока корабль, шедший быстрым ходом, не подошёл совсем близко. Тогда он подошёл к нему, обратил его в камень и ударом ладони вогнал его вглубь, так что тот укоренился в дне. После этого он удалился.
Тогда феаки заговорили между собой, и один поворачивался к соседу, говоря: «Батюшки, кто же это мог укоренить корабль в море, как раз когда он входил в гавань? Мы ведь только что видели его целиком».
Так они говорили, но ничего об этом не знали; и Алкиной сказал: «Теперь я вспоминаю старое пророчество моего отца. Он говорил, что Посейдон прогневается на нас за то, что мы всех так благополучно перевозим по морю, и однажды разобьёт корабль феаков, когда тот будет возвращаться, проводив гостя, и засыплет наш город высокой горой. Так говаривал мой старый отец, и вот теперь всё это сбывается. А потому пусть все сделают так, как я скажу: во-первых, мы должны перестать давать провожатых людям, когда они приходят сюда, а во-вторых, принесём в жертву Посейдону двенадцать отборных быков, чтобы он смилостивился над нами и не засыпал наш город высокой горой». Услышав это, люди испугались и приготовили быков.
Так молились вожди и правители феаков царю Посейдону, стоя вокруг его алтаря; а в это самое время Одиссей вновь проснулся на родной земле. Он так долго отсутствовал, что не узнал её; к тому же дочь Зевса Афина окутала день туманом, чтобы никто не узнал о его прибытии и чтобы она могла рассказать ему всё, прежде чем его узнают жена, сограждане и друзья, пока он не отомстит нечестивым женихам. Поэтому всё казалось ему совсем другим: длинные прямые тропы, гавани, обрывы и прекрасные деревья — всё представлялось изменившимся, когда он вскочил и оглядел родную землю. И он ударил себя ладонями по бёдрам и громко, в отчаянии, воскликнул:
— Увы, — воскликнул он, — к каким же людям я попал? Дикие ли они и необузданные или гостеприимные и человечные? Куда мне девать все эти сокровища и куда мне идти? Лучше бы я остался там, у феаков; или мог бы я отправиться к какому-нибудь другому великому вождю, который был бы добр ко мне и дал бы мне провожатых. А теперь я не знаю, куда деть мои сокровища, и не могу оставить их здесь, чтобы ими не завладел кто-нибудь другой. Поистине, вожди и правители феаков поступили со мной нечестно и оставили меня не в той стране; они говорили, что доставят меня на Итаку, и не сделали этого: да покарает их Зевс, покровитель молящих, ибо он надзирает за всеми и наказывает тех, кто творит неправду. Однако, полагаю, мне надо пересчитать моё добро и посмотреть, не унесли ли корабельщики чего-нибудь из него.
Он пересчитал свои прекрасные медные изделия и котлы, золото и все одежды, но ничего не пропало; и всё же он продолжал горевать о том, что находится не на родине, и бродил взад и вперёд по берегу шумного моря, оплакивая свою тяжкую долю. Тогда к нему подошла Афина в образе молодого пастуха, нежного и царственного обличья, в добром плаще, сложенном вдвое на плечах; на её прекрасных ногах были сандалии, а в руке она держала дротик. Одиссей обрадовался, увидев её, и направился прямо к ней.
— Друг мой, — сказал он, — ты первый человек, кого я встретил в этой стране; поэтому я приветствую тебя и прошу быть ко мне благосклонным. Защити это моё добро и меня самого, ибо я обнимаю твои колени и молю тебя, как бога. Скажи же мне, и скажи правду, что это за земля и страна? Кто её жители? На острове ли я, или это морской берег какого-нибудь материка?
Афина отвечала: «Чужеземец, ты, должно быть, очень простодушен или пришёл откуда-то издалека, если не знаешь, что это за страна. Это весьма прославленное место, и его знают все на востоке и на западе. Она камениста и непригодна для езды на колесницах, но для своих размеров это вовсе не плохой остров. Здесь родится сколько угодно хлеба, а также вина, ибо его орошают и дожди, и роса; здесь разводят и коров, и коз; растёт здесь всякий лес, и есть водопои, где вода никогда не пересыхает; так что, господин мой, имя Итаки известно даже в Трое, которая, как я слышал, лежит далеко от этой ахейской земли».
Одиссей обрадовался, узнав от Афины, что находится на родной земле, и начал отвечать, но не сказал правды, а сочинил лживую историю по врождённому лукавству своего сердца.
— Я слышал об Итаке, — сказал он, — когда был на Крите, за морями, и теперь, как видно, достиг её со всеми этими сокровищами. Столько же я оставил дома для своих детей, а сам бегу, потому что убил Орсилоха, сына Идоменея, быстрейшего бегуна на Крите. Я убил его за то, что он хотел отнять у меня добычу, которую я добыл под Троей с таким трудом и опасностью и на поле битвы, и среди волн утомительного моря; он говорил, что я не служил верно его отцу под Троей как вассал, а держал себя независимым правителем; поэтому я подстерёг его с одним из своих спутников у дороги и пронзил копьём, когда он возвращался в город из деревни. Ночь была очень тёмная, и никто нас не видел; потому и не узнали, что это я убил его; но как только я это сделал, я пошёл к кораблю и упросил его хозяев, финикиян, взять меня на борт и высадить в Пилосе или в Элиде, где правят эпейцы, дав им столько добычи, сколько их удовлетворило. Они не замышляли никакого коварства, но ветер сбил их с пути, и мы плыли, пока ночью не пришли сюда. Мы едва смогли войти в гавань, и никто из нас и словом не обмолвился об ужине, хотя мы очень хотели есть, но все сошли на берег и легли как были. Я очень устал и тотчас уснул, а они вынесли моё добро из корабля и положили возле меня, где я лежал на песке. Затем они уплыли в Сидонию, а я остался здесь в великой душевной скорби.
Такова была его повесть, но Афина улыбнулась и погладила его рукой. Затем она приняла образ женщины, прекрасной, статной и мудрой. «Поистине изворотливым лжецом должен быть тот, — сказала она, — кто превзошёл бы тебя во всякого рода хитростях, даже если бы тебе противостоял бог. Смельчак ты этакий, полный коварства, неутомимый в обмане, неужели ты не можешь оставить свои уловки и врождённую лживость даже теперь, когда снова находишься в своей стране? Но не будем больше говорить об этом, ибо мы оба при случае умеем обманывать: ты самый искусный советник и оратор среди всех людей, а мне в дипломатии и тонкости нет равных среди богов. Неужели ты не узнал дочь Зевса Афину — меня, которая всегда была с тобой, оберегала тебя во всех твоих бедах и сделала так, что феаки так сильно тебя полюбили? И вот теперь я снова пришла сюда, чтобы обо всём с тобой переговорить и помочь тебе спрятать сокровища, которые по моей воле дали тебе феаки; я хочу рассказать тебе о бедах, что ждут тебя в твоём собственном доме; тебе придётся встретить их лицом к лицу, но никому не говори, ни мужчине, ни женщине, что ты вернулся домой. Сноси всё и терпи дерзость любого человека без единого слова».
И Одиссей отвечал: «Человек, богиня, может знать очень многое, но ты так постоянно меняешь свой облик, что, встретив тебя, ему трудно понять, ты это или нет. Одно, однако, я знаю превосходно: ты была очень добра ко мне, пока мы, ахейцы, сражались под Троей, но с того дня, как мы взошли на корабли, разорив город Приама, и небо рассеяло нас, — с того дня, Афина, я больше тебя не видел и не могу припомнить, чтобы ты хоть раз пришла на мой корабль помочь мне в беде; мне пришлось скитаться, больному и скорбному, пока боги не избавили меня от зла и я не достиг города феаков, где ты ободрила меня и привела в город. А теперь заклинаю тебя именем твоего отца, скажи мне правду, ибо я не верю, что действительно вернулся на Итаку. Я в какой-то другой стране, а ты смеёшься надо мной и обманываешь меня всем, что говорила. Скажи же мне правду: в самом ли деле я вернулся на родину?»
— Вечно тебе приходит в голову что-нибудь подобное, — отвечала Афина, — и потому-то я не могу покинуть тебя в твоих невзгодах: ты так убедителен, проницателен и изворотлив. Всякий другой, кроме тебя, вернувшись из столь долгого странствия, тотчас пошёл бы домой повидать жену и детей, а ты, кажется, и не думаешь расспрашивать о них или слушать какие-либо вести о них, пока не испытаешь свою жену, которая сидит дома, тщетно горюя о тебе, и не знает покоя ни днём, ни ночью от слёз, которые проливает по тебе. Что же до того, что я не приходила к тебе, то я никогда не тревожилась за тебя, ибо была уверена, что ты благополучно вернёшься, хотя и потеряешь всех своих людей, и я не хотела ссориться с моим дядей Посейдоном, который так и не простил тебе, что ты ослепил его сына. Теперь же я покажу тебе, как расположена эта земля, и тогда, быть может, ты мне поверишь. Это гавань старого морского старца Форкия, а вот олива, что растёт в её глубине; [возле неё — пещера, посвящённая наядам; здесь же и сводчатая пещера, в которой ты принёс нимфам много угодных им гекатомб, а это — лесистая гора Нерит.
С этими словами богиня рассеяла туман, и земля открылась взору. Тогда Одиссей возрадовался, увидев себя снова на родной земле, и поцеловал щедрую почву; он воздел руки и стал молиться нимфам, говоря: «Нимфы-наяды, дочери Зевса, я был уверен, что никогда больше вас не увижу; а теперь приветствую вас со всею любовью и буду приносить вам дары, как в былые дни, если грозная дочь Зевса дарует мне жизнь и даст моему сыну возмужать».
— Ободрись и не тревожься об этом, — отвечала Афина, — давай-ка лучше сразу уберём твои вещи в пещеру, где они будут в полной сохранности. Посмотрим, как нам всё это лучше устроить.
С этими словами она спустилась в пещеру поискать самые надёжные тайники, а Одиссей поднёс все сокровища — золото, медь и добрые одежды, которые дали ему феаки. Они тщательно всё уложили, и Афина привалила камень ко входу пещеры. Затем оба сели у корня великой оливы и стали совещаться, как погубить нечестивых женихов.
— Одиссей, — сказала Афина, — благородный сын Лаэрта, подумай, как тебе наложить руку на этих бесчестных людей, которые вот уже три года хозяйничают в твоём доме, сватаясь к твоей жене и поднося ей свадебные дары, а она лишь оплакивает твоё отсутствие, подавая надежду и посылая ободряющие вести каждому из них, но думая совсем противоположное тому, что говорит.
И Одиссей отвечал: «Поистине, богиня, видно, меня постиг бы в моём собственном доме почти такой же злой конец, как Агамемнона, если бы ты не предупредила меня так своевременно. Посоветуй мне, как лучше всего отомстить. Стань рядом со мной и вложи своё мужество в моё сердце, как в тот день, когда мы сорвали с чела Трои её прекрасную диадему. Помоги мне теперь, как помогла тогда, и я сражусь с тремя сотнями мужей, если ты, богиня, будешь со мной».
— Положись на меня в этом, — сказала она, — я не упущу тебя из виду, когда мы возьмёмся за дело, и думаю, что иные из тех, кто пожирает твоё добро, забрызгают тогда пол своей кровью и мозгами. Начну я с того, что изменю твой облик, чтобы ни один человек тебя не узнал; я покрою твоё тело морщинами; ты лишишься всех своих русых волос; я одену тебя в одежду, которая всякому, кто её увидит, внушит отвращение; я затуманю твои прекрасные глаза и сделаю тебя неприглядным на вид для женихов, для твоей жены и для сына, которого ты оставил дома. Затем ступай сразу к свинопасу, который смотрит за твоими свиньями; он всегда был тебе предан и привязан к Пенелопе и твоему сыну; ты найдёшь его пасущим своих свиней у скалы, что зовётся Вороньей, у источника Аретусы, где они, по своему обычаю, жиреют на буковых орешках и ключевой воде. Оставайся у него и разузнай, как обстоят дела, а я тем временем отправлюсь в Спарту повидать твоего сына, который гостит у Менелая в Лакедемоне, куда он поехал, чтобы попытаться узнать, жив ли ты ещё.
— Но почему, — сказал Одиссей, — ты не сказала ему, ведь ты всё знала? Неужели ты хотела, чтобы и он скитался по морям среди всяческих тягот, пока другие проедают его достояние?
Афина отвечала: «Не тревожься о нём, я сама послала его, чтобы о нём шла добрая слава за то, что он отправился в путь. Он вовсе не в затруднении, а живёт вполне покойно у Менелая, окружённый изобилием всякого рода. Женихи вышли в море и подстерегают его, ибо хотят убить его, прежде чем он доберётся домой. Не думаю, чтобы им это удалось; скорее иные из тех, кто теперь проедает твоё достояние, сами прежде найдут себе могилу».
С этими словами Афина коснулась его своим жезлом и покрыла его морщинами, лишила всех его русых волос и иссушила плоть на всём его теле; она затуманила ему глаза, от природы весьма прекрасные; она переменила ему одежду и накинула на него старое рваное покрывало и хитон, изодранный, грязный и закопчённый дымом; ещё дала ему невыделанную оленью шкуру вместо верхней одежды и снабдила его посохом и сумой, всей в дырах, с кручёным ремнём, чтобы перекинуть её через плечо.
Когда они так составили свои замыслы, они расстались, и богиня отправилась прямо в Лакедемон за Телемахом.