Выйдя из реки Океана в открытое море, мы плыли дальше, пока не достигли острова Ээя, где бывают заря и восход солнца, как и в других местах. Там мы вытащили корабль на песок и сошли на берег, где уснули, дожидаясь рассвета.
Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, я послал нескольких людей в дом Кирки за телом Эльпенора. Мы нарубили дров в лесу, там, где мыс выдавался в море, и, оплакав его и погоревав над ним, совершили его погребальный обряд. Когда его тело и доспехи сгорели дотла, мы насыпали курган, поставили на нём камень, а на вершине кургана водрузили весло, которым он привык грести.
Пока мы всё это делали, Кирка, знавшая, что мы вернулись из дома Аида, нарядилась и поспешила к нам со всей быстротой; и с ней пришли её служанки, неся нам хлеб, мясо и вино. Тогда она встала посреди нас и сказала: «Смелое дело вы совершили, сойдя живыми в дом Аида, и вам придётся умирать дважды, тогда как другие умирают однажды; так оставайтесь же здесь до конца дня, пируйте вволю, а завтра на рассвете продолжайте своё плавание. Тем временем я расскажу Одиссею о вашем пути и всё ему растолкую, чтобы уберечь вас от беды на суше или на море».
Мы согласились сделать, как она сказала, и весь долгий день до захода солнца пировали, а когда солнце село и стемнело, люди улеглись спать у кормовых канатов корабля. Тогда Кирка взяла меня за руку и велела сесть в стороне от других, а сама возлегла рядом со мной и расспросила меня обо всех наших приключениях.
— Пока всё хорошо, — сказала она, когда я окончил свой рассказ, — а теперь внимай тому, что я тебе скажу, — впрочем, само небо напомнит тебе об этом. Сначала ты придёшь к сиренам, которые зачаровывают всех, кто к ним приближается. Если кто-нибудь неосторожно подплывёт слишком близко и услышит пение сирен, жена и дети никогда больше не встретят его дома, ибо они сидят на зелёном лугу и сладостью своей песни заливаются, пока не сведут его в могилу. Вокруг лежит огромная груда костей мертвецов, с которых ещё сходит гниющая плоть. Поэтому проплыви мимо этих сирен и залепи уши своим людям воском, чтобы никто из них не услышал; но, если хочешь, можешь послушать сам: вели людям привязать тебя, стоящего прямо, к перекладине на середине мачты, и пусть они прикрутят концы верёвки к самой мачте, чтобы ты мог насладиться пением. Если же ты станешь просить и молить людей отвязать тебя, пусть они свяжут тебя ещё крепче.
— Когда твои люди проведут тебя мимо этих сирен, я не могу дать тебе твёрдых указаний, каким из двух путей тебе следует плыть; я изложу тебе обе возможности, а ты должен обдумать их сам. С одной стороны, там нависают скалы, о которые с ужасающей яростью бьются тёмно-синие волны Амфитриты; блаженные боги называют эти скалы Блуждающими. Здесь не может пролететь даже птица, нет, даже робкие голуби, что приносят амброзию отцу Зевсу, но отвесная скала всякий раз уносит одного из них, и отцу Зевсу приходится посылать другого, чтобы пополнить их число; ни один корабль, который когда-либо подходил к этим скалам, не уходил прочь, но волны и огненные вихри полны обломков и тел мертвецов. Единственным кораблём, который когда-либо проплыл здесь и прошёл насквозь, был славный Арго на пути от дома Ээта, и он тоже разбился бы об эти великие скалы, если бы Гера не провела его мимо них из любви к Ясону.
«Из этих двух скал одна достигает неба, и вершина её теряется в тёмном облаке. Облако это никогда её не покидает, так что вершина никогда не бывает ясной, даже летом и в начале осени. Ни один человек, будь у него хоть двадцать рук и двадцать ног, не смог бы найти на ней опоры и взобраться по ней, ибо она поднимается отвесно, гладкая, словно отполированная. Посредине её есть большая пещера, обращённая на запад, к Эребу; мимо неё ты и должен вести свой корабль, но пещера так высоко, что даже самый могучий лучник не смог бы пустить в неё стрелу. Там внутри сидит Сцилла и тявкает голосом, который можно принять за голос молодого щенка, но на деле она — страшное чудовище, и никто, даже бог, не мог бы взглянуть на неё, не содрогнувшись от ужаса. У неё двенадцать уродливых ног и шесть невероятно длинных шей, а на конце каждой шеи — страшная голова с тремя рядами зубов, посаженных очень тесно, так что они в один миг размололи бы кого угодно насмерть; и сидит она глубоко в своём тёмном логове, высовывает оттуда головы и озирает всю скалу кругом, вылавливая дельфинов, или морских псов, или любое более крупное чудище, какое только сумеет поймать из тысяч, которыми изобилует Амфитрита. Ни один корабль ещё не прошёл мимо неё, не потеряв людей, ибо она выбрасывает все свои головы разом и уносит в каждой пасти по человеку.
Другая скала, как ты увидишь, лежит ниже, но они так близко одна к другой, что между ними не более полёта стрелы. [На ней растёт большая смоковница в полной листве], а под ней находится всасывающий водоворот Харибды. Трижды в день она извергает свои воды и трижды снова поглощает их; смотри не окажись там, когда она поглощает, ибо тогда сам Посейдон не сможет тебя спасти; держись ближе к Сцилле и гони корабль мимо как можно быстрее, ибо лучше потерять шестерых, чем всю дружину».
«Нет ли способа, — спросил я, — избежать Харибды и в то же время отбиться от Сциллы, когда она станет нападать на моих людей?»
«Безрассудный смельчак, — отвечала богиня, — ты всегда рвёшься с кем-нибудь или с чем-нибудь сразиться; ты не хочешь уступить даже бессмертным. Ведь Сцилла не смертна; к тому же она свирепа, неистова, дика, жестока и непобедима. Тут ничем не поможешь; лучше всего тебе проскочить мимо неё как можно скорее, ибо если ты замешкаешься у её скалы, надевая доспехи, она может настигнуть тебя вторым броском своих шести голов и схватить ещё полдюжины твоих людей; так что гони корабль мимо неё во весь дух и громко взывай к Кратеиде, матери Сциллы, будь она неладна; та и удержит её от второго набега на тебя».
«Затем ты прибудешь к острову Тринакии, и там ты увидишь множество стад коров и отар овец, принадлежащих богу солнца, — семь стад коров и семь отар овец, по пятьдесят голов в каждой. Они не плодятся и не убывают в числе, а пасут их богини Фаэтуса и Лампетия, дочери бога солнца Гипериона от Неэры. Мать их, родив их и вскормив, отослала их на далёкий остров Тринакию, чтобы жили там и присматривали за отарами и стадами отца. Если ты оставишь эти стада невредимыми и будешь думать лишь о возвращении домой, то ещё сможешь, после многих бедствий, достичь Итаки; но если ты причинишь им вред, то предрекаю тебе гибель и корабля, и товарищей; и даже если ты сам спасёшься, то вернёшься поздно, в жалком положении, потеряв всех своих людей».
Тут она умолкла, и златотронная Эос начала показываться на небе, а богиня удалилась в глубь острова. Тогда я взошёл на корабль и велел людям отвязать его от причала; они тотчас взошли на него, сели по местам и принялись бить вёслами седое море. Вскоре великая и хитроумная богиня Кирка послала нам в помощь попутный ветер, дувший прямо в корму и не стихавший, так что паруса наши были полны; и мы сделали всё, что нужно было, со снастями корабля и пустили его туда, куда направляли его ветер и кормчий.
Тогда, сильно тревожась в душе, я сказал людям: «Друзья мои, нехорошо, чтобы лишь один или двое из нас знали пророчества, которые изрекла мне Кирка; поэтому я расскажу вам о них, чтобы, живы ли мы останемся или погибнем, мы шли навстречу этому с открытыми глазами. Прежде всего она сказала, что нам надо держаться подальше от сирен, которые сидят на цветочном лугу и поют дивно прекрасно; но, сказала она, я сам могу слушать их, лишь бы никто другой не слышал. Поэтому возьмите меня и привяжите к перекладине на середине мачты; привяжите меня стоймя, такими крепкими узами, чтобы я никак не мог вырваться, а концы верёвки прикрутите к самой мачте. Если же я стану просить и умолять вас освободить меня, тогда вяжите меня ещё крепче».
Едва я успел рассказать всё это людям, как мы достигли острова двух сирен, ибо ветер был весьма благоприятен. Тут вдруг наступило мёртвое затишье; не было ни дуновения ветра, ни ряби на воде, так что люди свернули паруса и убрали их; затем, взявшись за вёсла, они забелили воду пеной, поднятой при гребле. Тем временем я взял большой круг воска и мелко изрезал его мечом. Потом я мял воск в своих сильных руках, пока он не стал мягким, что вскоре и случилось от разминания и от лучей бога солнца, сына Гипериона. Затем я залепил уши всем своим людям, а они привязали меня за руки и за ноги к мачте, когда я стоял стоймя на перекладине; сами же продолжали грести. Когда мы приблизились к берегу на расстояние, с которого слышен голос, и корабль шёл быстрым ходом, сирены увидели, что мы подходим к берегу, и завели свою песню.
«Приди сюда, — пели они, — славный Одиссей, гордость ахейского имени, и послушай наши два голоса. Никто ещё не проплывал мимо нас, не задержавшись послушать чарующую сладость нашей песни, — и кто послушает, тот продолжит путь не только очарованным, но и мудрейшим, ибо мы знаем все беды, какие боги возложили на аргивян и троянцев под Троей, и можем поведать тебе обо всём, что должно случиться на всём свете».
Так они пели, и весьма сладкозвучно, и так как я жаждал слушать их дальше, я знаками, хмуря брови, показывал людям, чтобы они освободили меня; но они лишь налегли на вёсла, а Еврилох и Перимед связали меня ещё более крепкими узами, пока мы не ушли за пределы слышимости голосов сирен. Тогда мои люди вынули воск из ушей и развязали меня.
Сразу после того как мы миновали остров, я увидел огромную волну, над которой поднимались брызги, и услышал громкий рёв. Люди так испугались, что выпустили из рук вёсла, ибо всё море гудело от стремительного напора вод; но корабль остановился на месте, потому что люди перестали грести. Тогда я обошёл их и стал ободрять каждого по отдельности, чтобы они не падали духом.
«Друзья мои, — сказал я, — не впервые мы оказываемся в опасности, и нынешнее наше положение вовсе не так худо, как тогда, когда киклоп запер нас в своей пещере; однако моё мужество и мудрый совет спасли нас тогда, и мы ещё доживём до того, чтобы вспоминать и об этом. А теперь пусть все делают так, как я скажу: уповайте на Зевса и гребите изо всех сил. Тебе же, кормчий, вот мой приказ; исполни его, ибо корабль в твоих руках: отверни его нос от этих дымящихся водоворотов и держись поближе к скале, не то он ускользнёт от тебя и окажется вон там, прежде чем ты опомнишься, и ты погубишь нас».
Они сделали, как я велел; но я ничего не сказал о страшном чудовище Сцилле, ибо знал, что если скажу, люди перестанут грести и сгрудятся в трюме. Лишь в одном я ослушался строгих наставлений Кирки — я надел доспехи. Затем, схватив два крепких копья, я встал на носу корабля, ибо там рассчитывал прежде всего увидеть скальное чудовище, которому суждено было причинить моим людям столько зла; но я нигде не мог её разглядеть, хотя и напрягал глаза, снова и снова оглядывая всю мрачную скалу.
Тогда мы вошли в пролив в великом страхе, ибо с одной стороны была Сцилла, а с другой грозная Харибда непрестанно поглощала солёную воду. Когда она извергала её, вода была подобна воде в котле, что кипит и бурлит через край на большом огне, и брызги долетали до вершин скал по обе стороны. Когда же она снова начинала поглощать, мы видели, как вода внутри кружится и кружится, и, разбиваясь о скалы, она производила оглушительный шум. Мы видели дно водоворота, всё чёрное от песка и ила, и люди не помнили себя от страха. Пока мы были поглощены этим и ждали, что каждый миг станет для нас последним, Сцилла внезапно обрушилась на нас и схватила шестерых лучших моих людей. Я смотрел одновременно и за кораблём, и за людьми, и в одно мгновение увидел их руки и ноги высоко-высоко над собой, бьющиеся в воздухе, пока Сцилла уносила их, и услышал, как они в последнем отчаянном крике выкликают моё имя. Как рыбак, сидя с копьём в руке на выступающей скале, бросает в воду приманку, чтобы обмануть бедных рыбок, и бьёт их бычьим рогом, которым окован его гарпун, выбрасывая их, трепещущих, на берег одну за другой, — так и Сцилла вытаскивала этих задыхающихся людей на свою скалу и пожирала их у входа в своё логово, а они кричали и простирали ко мне руки в смертной муке. Это было самое ужасное зрелище, какое я видел за все свои странствия.
Когда мы миновали [Блуждающие] скалы, Сциллу и страшную Харибду, мы достигли славного острова бога солнца, где паслись прекрасные коровы и овцы, принадлежавшие Гипериону-солнцу. Ещё находясь в море на корабле, я слышал, как мычат коровы, возвращаясь в загоны, и как блеют овцы. Тогда я вспомнил, что сказал мне слепой фиванский прорицатель Тиресий и как настойчиво предостерегала меня ээйская Кирка избегать острова блаженного бога солнца. И вот, в сильной тревоге, я сказал людям: «Люди мои, знаю, что вам тяжко, но выслушайте, я расскажу вам пророчество, которое изрёк мне Тиресий, и как настойчиво предостерегала меня ээйская Кирка избегать острова блаженного бога солнца, ибо здесь, сказала она, нас ждёт величайшая опасность. Поэтому направьте корабль прочь от острова».
Люди пришли от этого в отчаяние, и Еврилох тотчас дерзко ответил мне. «Одиссей, — сказал он, — ты жесток; ты сам очень силён и никогда не устаёшь; ты словно из железа сделан, и вот теперь, хотя твои люди изнурены трудом и бессонницей, ты не даёшь им высадиться и приготовить себе добрый ужин на этом острове, а велишь выходить в море и без толку скитаться в стражах быстролетящей ночи. Ведь именно ночью ветры дуют сильнее всего и причиняют столько бед; как мы спасёмся, если вдруг налетит один из тех внезапных шквалов с юго-запада или с запада, что так часто губят суда, когда наши владыки боги неблагосклонны? А потому покоримся велению ночи и приготовим ужин здесь, у корабля; завтра утром мы снова взойдём на борт и выйдем в море».
Так говорил Еврилох, и люди одобрили его слова. Я понял, что небо замыслило нам беду, и сказал: «Вы принуждаете меня уступить, ибо вас много против одного; но, во всяком случае, пусть каждый из вас торжественно поклянётся, что если встретит стадо коров или большую отару овец, то не будет столь безумен, чтобы убить хоть одну голову, а удовольствуется пищей, которую дала нам Кирка».
Все поклялись, как я велел, и когда они принесли клятву, мы поставили корабль в гавани близ ручья пресной воды, а люди сошли на берег и приготовили себе ужин. Как только они вдоволь наелись и напились, они заговорили о своих несчастных товарищах, которых схватила и сожрала Сцилла; от этого они принялись плакать и плакали, пока не погрузились в крепкий сон.
В третью стражу ночи, когда звёзды переместились, Зевс поднял сильную бурю, которая налетела ураганом, так что земля и море покрылись густыми тучами, и с небес ринулась ночь. Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, мы вытащили корабль на берег и завели его в пещеру, где морские нимфы держат свои собрания и пляски, и я созвал людей на совет.
«Друзья мои, — сказал я, — у нас на корабле есть еда и питьё, так будем же осторожны и не тронем коров, иначе поплатимся за это; ибо эти коровы и овцы принадлежат могучему солнцу, которое всё видит и всё слышит». И они снова обещали повиноваться.
Целый месяц ветер упорно дул с юга, и не было никакого другого ветра, кроме южного и восточного. Пока хватало хлеба и вина, люди, хоть и голодали, не трогали коров; когда же они съели всё, что было на корабле, им пришлось искать пропитание подальше, с крючком и леской, ловить птиц и хватать всё, что попадалось под руку, ибо они умирали с голоду. Однажды поэтому я поднялся в глубь острова, чтобы помолить небо указать мне какой-нибудь способ выбраться отсюда. Отойдя достаточно далеко от всех своих людей и найдя место, хорошо укрытое от ветра, я омыл руки и молился всем богам Олимпа, пока они не навели на меня сладкий сон.
Тем временем Еврилох подавал людям злой совет. «Послушайте меня, — сказал он, — бедные мои товарищи. Всякая смерть тяжела, но нет хуже смерти, чем от голода. Почему бы нам не пригнать лучших из этих коров и не принести их в жертву бессмертным богам? Если мы когда-нибудь вернёмся на Итаку, мы сможем построить богу солнца прекрасный храм и украсить его всяческими приношениями; если же он твёрдо решит потопить наш корабль в отместку за этих рогатых коров и другие боги будут с ним заодно, то я, по крайней мере, предпочёл бы разом наглотаться солёной воды и покончить с этим, чем медленно умирать с голоду на таком пустынном острове, как этот».
Так говорил Еврилох, и люди одобрили его слова. А прекрасные, статные коровы паслись неподалёку от корабля; люди пригнали лучших из них, и все встали вокруг, творя молитвы и употребляя вместо ячменной муки молодые дубовые побеги, ибо ячменя не осталось. Окончив молитву, они закололи коров и разделали туши; вырезали бедренные кости, обернули их двойным слоем жира и положили сверху куски сырого мяса. Вина, чтобы совершить возлияние над жертвой, пока она жарилась, у них не было, и потому они время от времени подливали немного воды, пока жарились внутренности; затем, когда бёдра сгорели и они отведали внутренностей, остальное они мелко нарезали и насадили куски на вертела.
К этому времени глубокий сон покинул меня, и я повернул назад, к кораблю и к морскому берегу. Приближаясь, я почуял запах горячего жареного мяса и со стоном воззвал к бессмертным богам. «Отец Зевс, — воскликнул я, — и все вы, прочие боги, живущие в вечном блаженстве, жестокую беду навлекли вы на меня сном, в который меня погрузили; посмотрите, какое славное дело сотворили мои люди в моё отсутствие!»
Тем временем Лампетия поспешила прямо к солнцу и поведала ему, что мы убиваем его коров; тогда он пришёл в великий гнев и сказал бессмертным: «Отец Зевс и все вы, прочие боги, живущие в вечном блаженстве, я должен отомстить команде корабля Одиссея: они дерзнули убить моих коров, на которых я единственно любил смотреть, восходя ли на небо или спускаясь вновь. Если они не рассчитаются со мной за моих коров, я сойду в Аид и буду светить там среди мёртвых».
«Солнце, — сказал Зевс, — продолжай светить нам, богам, и людям на плодородной земле. Я разобью их корабль в мелкие щепы ударом белой молнии, как только они выйдут в море».
Всё это рассказала мне Калипсо, которая, по её словам, слышала это из уст Гермеса.
Как только я спустился к своему кораблю и к морскому берегу, я выбранил каждого из людей поодиночке, но мы не видели никакого выхода, ибо коровы были уже мертвы. И в самом деле, боги тотчас начали являть среди нас знамения и чудеса: шкуры коров ползали, куски мяса на вертелах начали мычать, как коровы, и мясо, жареное ли, сырое ли, всё издавало звуки, точь-в-точь как коровы.
Шесть дней мои люди пригоняли лучших коров и пировали ими, но когда Зевс, сын Кроноса, прибавил седьмой день, ярость бури утихла; тогда мы взошли на корабль, подняли мачты, распустили паруса и вышли в море. Как только мы отошли далеко от острова и не видели уже ничего, кроме неба и моря, сын Кроноса навёл над нашим кораблём чёрную тучу, и море под ней потемнело. Недалеко мы ушли, ибо в следующее же мгновение нас застиг страшный шквал с запада, который порвал передние штаги мачты, так что она рухнула назад, а все снасти корабля посыпались на дно судна. Мачта упала на голову кормчего на корме корабля, так что кости его головы раздробились, и он свалился за борт, словно ныряльщик, и жизни в нём больше не осталось.
Тогда Зевс метнул свои перуны, и корабль закружился волчком и наполнился огнём и серой, когда в него ударила молния. Все люди упали в море; их носило по воде вокруг корабля, словно морских чаек, но вскоре бог отнял у них всякую надежду вернуться домой.
Я держался за корабль, пока море не оторвало его борта от киля (который поплыл сам по себе) и не выбило из него мачту в сторону киля; но на ней ещё висел задний штаг из крепкого бычьего ремня, и им я связал вместе мачту и киль и, сев на них верхом, понёсся, куда угодно было ветрам.
[Западная буря теперь истощила свою силу, и ветер снова повернул на юг, что испугало меня: как бы меня не отнесло назад к страшному водовороту Харибды. Так в самом деле и случилось, ибо всю ночь меня несли волны, и к восходу солнца я достиг скалы Сциллы и водоворота. Харибда тогда как раз поглощала солёную морскую воду, но меня подбросило вверх к смоковнице, за которую я ухватился и повис на ней, как летучая мышь. Нигде я не мог упереться ногами, чтобы стоять надёжно, ибо корни были далеко, а ветви, осенявшие весь водоворот, были слишком высоки, слишком огромны и слишком далеко друг от друга, чтобы я мог до них дотянуться; поэтому я терпеливо висел, ожидая, пока водоворот не извергнет снова мою мачту и плот, — и очень долгим показалось мне это время. Присяжный, долго задержанный в суде хлопотными делами, не так рад вернуться домой к ужину, как я был рад увидеть, что мой плот начинает снова выбираться из водоворота. Наконец я разжал руки и ноги и тяжело упал в море, рядом с плотом, на который затем взобрался и начал грести руками. Что до Сциллы, то отец богов и людей не позволил ей больше увидеть меня, — иначе я непременно погиб бы.
Оттуда меня носило девять дней, пока на десятую ночь боги не выбросили меня на остров Огигию, где обитает великая и могущественная богиня Калипсо. Она приняла меня и была ко мне добра, но больше об этом говорить не нужно, ибо я вчера уже обо всём рассказал тебе и твоей благородной супруге, а я терпеть не могу повторять одно и то же снова и снова.