И вот, сойдя к морскому берегу, мы спустили корабль на воду, поставили на нём мачту и паруса; мы также взяли на борт овец и заняли свои места, плача и в великой душевной скорби. Кирка, великая и искусная богиня, послала нам попутный ветер, который дул прямо в корму и держался ровно, всё время наполняя наши паруса; итак, мы сделали всё, что требовалось со снастями, и пустили корабль, куда его направляли ветер и кормчий. Весь день паруса его были полны, пока он держал свой путь по морю, но когда солнце село и тьма покрыла всю землю, мы вошли в глубокие воды реки Океана, где лежат земля и город киммерийцев, живущих, окутанных туманом и мраком, который никогда не пронзают лучи солнца — ни когда оно восходит, ни когда снова сходит с небес, — но эти несчастные живут в одной долгой унылой ночи. Придя туда, мы вытащили корабль на берег, вывели из него овец и пошли вдоль вод Океана, пока не пришли к месту, о котором говорила нам Кирка.
Здесь Перимед и Еврилох держали жертвенных животных, а я обнажил меч и выкопал яму в локоть во все стороны. Я совершил возлияние всем мёртвым — сперва мёдом и молоком, потом вином и в-третьих водой — и посыпал всё это белой ячменной мукой, усердно молясь бедным немощным теням и обещая им, что, вернувшись на Итаку, принесу им в жертву яловую тёлку, лучшую, какая у меня есть, и обильно нагружу костёр добром. Особо же я пообещал, что Тиресий получит одного себе чёрного барана, лучшего во всех моих стадах. Достаточно помолившись мёртвым, я перерезал горло двум овцам и пустил кровь стекать в яму, и тогда тени толпой поднялись из Эреба — невесты, юные холостые, старики, изнурённые трудами, девушки, обманутые в любви, и храбрые мужи, павшие в битве, в доспехах, ещё запятнанных кровью; они сходились со всех сторон и носились вокруг ямы с каким-то странным визгом, от которого я побледнел от страха. Увидев, что они приближаются, я велел людям поскорее содрать шкуры с туш двух убитых овец и сжечь их во всесожжение, повторяя при этом молитвы Аиду и Персефоне; сам же я сидел на месте с обнажённым мечом и не подпускал бедных немощных теней к крови, пока Тиресий не ответит на мои вопросы.
Первой пришла тень моего товарища Эльпенора, ибо он ещё не был погребён в земле. Мы оставили его тело в доме Кирки неоплаканным и непогребённым, ибо у нас было слишком много других дел. Мне было очень жаль его, и, увидев его, я воскликнул: «Эльпенор, — сказал я, — как ты сошёл сюда, в этот мрак и тьму? Ты пешком добрался сюда быстрее, чем я на своём корабле».
— Господин, — отвечал он со стоном, — всему виной злая удача и моё собственное несказанное пьянство. Я спал на кровле дома Кирки и вовсе не подумал спуститься обратно по большой лестнице, а свалился прямо с кровли и сломал себе шею, и так душа моя сошла в дом Аида. А теперь заклинаю тебя всеми, кого ты оставил позади, хоть их и нет здесь, — твоей женой, отцом, который растил тебя ребёнком, и Телемахом, единственной надеждой твоего дома, — исполни то, о чём я тебя сейчас попрошу. Я знаю, что, покинув это преддверие преисподней, ты снова направишь свой корабль к острову Ээя. Не уходи оттуда, оставив меня позади неоплаканным и непогребённым, не то я навлеку на тебя гнев небес; но сожги меня со всеми доспехами, какие у меня есть, насыпь мне курган на морском берегу, чтобы он поведал людям в грядущие дни, каким бедным неудачником я был, и водрузи над моей могилой весло, которым я грёб, когда ещё был жив и был среди товарищей. И я сказал: «Бедняга, я исполню всё, о чём ты меня просил».
Так сидели мы и вели друг с другом печальную беседу: я по одну сторону ямы, держа меч над кровью, а тень моего товарища, говорившая мне всё это, — по другую. Затем пришла тень моей умершей матери Антиклеи, дочери Автолика. Я оставил её живой, когда отправлялся под Трою, и прослезился, увидев её, но даже и так, при всей моей скорби, не подпустил её к крови, пока не задал своих вопросов Тиресию.
Затем пришла и тень фиванца Тиресия с золотым скипетром в руке. Он узнал меня и сказал: «Одиссей, благородный сын Лаэрта, зачем же ты, бедный, покинул свет дня и сошёл навестить мёртвых в этом печальном месте? Отступи от ямы и отведи свой меч, чтобы я испил крови и правдиво ответил на твои вопросы».
Тогда я отступил и вложил меч в ножны, и он, испив крови, начал своё пророчество.
— Ты хочешь знать, — сказал он, — о своём возвращении домой, но небо сделает его для тебя трудным. Не думаю, что ты укроешься от ока Посейдона, который всё ещё таит на тебя горькую злобу за то, что ты ослепил его сына. И всё же после многих страданий ты сможешь добраться домой, если сумеешь обуздать себя и своих спутников, когда твой корабль достигнет острова Тринакии, где ты найдёшь овец и быков, принадлежащих Солнцу, которое всё видит и всё слышит. Если ты оставишь эти стада невредимыми и будешь думать лишь о возвращении домой, ты ещё сможешь после многих тягот достичь Итаки; если же ты причинишь им вред, тогда я предрекаю гибель и твоему кораблю, и твоим людям. Даже если ты сам спасёшься, ты вернёшься в бедственном положении, потеряв всех своих людей, [на чужом корабле, и найдёшь беду в своём доме, который заполонят наглые люди, пожирающие твоё добро под предлогом сватовства и подношений твоей жене.
— Когда ты вернёшься домой, ты отомстишь этим женихам; и после того как ты убьёшь их силой или хитростью в своём собственном доме, ты должен взять хорошо сработанное весло и нести его всё дальше и дальше, пока не придёшь в страну, где люди никогда не слыхали о море и даже не примешивают соли к своей пище и ничего не знают ни о кораблях, ни о вёслах, что для корабля как крылья. Я дам тебе верный знак, который не ускользнёт от твоего внимания. Встретится тебе путник и скажет, что у тебя на плече, должно быть, лопата для веяния зерна; тогда ты должен воткнуть весло в землю и принести в жертву Посейдону барана, быка и кабана. Затем иди домой и принеси гекатомбы всем богам на небе, одному за другим. Что до тебя самого, смерть придёт к тебе с моря, и жизнь твоя отойдёт совсем тихо, когда ты будешь полон лет и душевного покоя, и народ твой будет благословлять тебя. Всё, что я сказал, сбудется].
— Пусть будет так, как угодно небу, — отвечал я, — но скажи мне, скажи мне и скажи правду: я вижу близ нас тень моей бедной матери; она сидит у крови, не говоря ни слова, и, хотя я её родной сын, она не помнит меня и не заговаривает со мной; скажи мне, господин, как мне сделать, чтобы она меня узнала.
— Это, — сказал он, — я могу легко устроить. Всякая тень, которой ты дашь отведать крови, будет говорить с тобою как разумное существо, но если ты не дашь им крови, они снова уйдут.
Тогда тень Тиресия вернулась в дом Аида, ибо прорицания её были изречены, а я неподвижно сидел на месте, пока моя мать не подошла и не отведала крови. Тогда она тотчас узнала меня и нежно заговорила со мной: «Сын мой, как ты сошёл в эту обитель тьмы, будучи ещё живым? Тяжко живым видеть эти места, ибо между нами и ими пролегают великие и страшные воды, и есть Океан, который никто не может перейти пешком, — нужен добрый корабль, чтобы переправиться. Неужели ты всё это время ищешь дорогу домой из-под Трои и так ещё и не вернулся на Итаку и не видел своей жены в своём доме?»
— Мать, — сказал я, — я был вынужден прийти сюда, чтобы вопросить тень фиванского прорицателя Тиресия. Я ещё ни разу не приближался к ахейской земле и не ступал на родную землю, и у меня не было ничего, кроме одной долгой череды несчастий, с того самого первого дня, как я отправился с Агамемноном к Илиону, стране благородных коней, сражаться с троянцами. Но скажи мне, и скажи правду, какой смертью ты умерла? Долго ли ты болела, или небо даровало тебе мягкий, лёгкий переход в вечность? Расскажи мне также о моём отце и о сыне, которого я оставил: в их ли руках ещё моё достояние, или им завладел кто-то другой, полагая, что я не вернусь, чтобы потребовать его? Скажи мне ещё, что намерена делать моя жена и каковы её мысли: живёт ли она с моим сыном и надёжно ли охраняет моё имение, или она нашла себе наилучшую партию, какую могла, и снова вышла замуж?
Мать отвечала мне: «Твоя жена всё ещё остаётся в твоём доме, но она в великой душевной скорби и проводит всё время в слезах, и ночью, и днём. Никто ещё не завладел твоим прекрасным достоянием, и Телемах по-прежнему безмятежно владеет твоими землями. Ему приходится широко принимать гостей, как и подобает при его положении судьи, ведь все его приглашают; твой отец живёт в своём старом поместье в деревне и никогда не показывается в городе. У него нет ни удобной постели, ни постельного белья; зимой он спит на полу перед очагом вместе с работниками и ходит весь в лохмотьях, а летом, когда снова наступает тепло, лежит в винограднике на подстилке из виноградных листьев, брошенных кое-как на землю. Он непрестанно горюет о том, что ты так и не вернулся домой, и страдает всё сильнее по мере того, как стареет. Что до моей собственной кончины, то было это так: небо не забрало меня быстро и безболезненно в моём доме, и не напала на меня какая-нибудь болезнь из тех, что обычно изнуряют людей и убивают их, но моё томительное желание знать, что с тобою, и сила моей любви к тебе — вот что свело меня в могилу».
Тогда я стал искать способа обнять тень моей бедной матери. Трижды бросался я к ней и пытался заключить её в объятия, но всякий раз она ускользала из моих рук, словно сон или призрак, и, уязвлённый до глубины души, я сказал ей: «Мать, отчего ты не стоишь на месте, когда я хочу тебя обнять? Если бы мы могли обвить друг друга руками, мы нашли бы печальное утешение, разделяя наше горе, даже в доме Аида; или Персефона хочет взвалить на меня ещё большее бремя скорби, насмехаясь надо мной одним лишь призраком?»
— Сын мой, — отвечала она, — злосчастнейший из всех людей, не Персефона обманывает тебя, но таковы все люди, когда они умирают. Жилы больше не держат вместе плоть и кости; они гибнут в ярости пожирающего огня, едва жизнь покинет тело, а душа улетает, словно сон. А теперь возвращайся к свету дня как можно скорее и запомни всё это, чтобы рассказать потом своей жене.
Так беседовали мы, и вскоре Персефона выслала наверх тени жён и дочерей всех самых прославленных мужей. Они толпами собрались вокруг крови, и я раздумывал, как бы мне расспросить каждую из них порознь. В конце концов я рассудил, что лучше всего обнажить острый клинок, висевший у моего крепкого бедра, и не давать им всем пить кровь разом. И вот они подходили одна за другой, и каждая, когда я её расспрашивал, рассказывала мне о своём роде и происхождении.
Первой я увидел Тиро. Она была дочерью Салмонея и женой Крефея, сына Эола. Она полюбила реку Энипей, которая прекраснее всех рек на свете. Однажды, когда она, по обыкновению, гуляла по его берегу, Посейдон, приняв облик её возлюбленного, возлёг с нею в устье реки, и огромная синяя волна выгнулась над ними, как гора, скрывая и женщину, и бога, и тогда он развязал её девичий пояс и погрузил её в глубокий сон. Совершив дело любви, бог взял её руку в свою и сказал: «Тиро, радуйся от всего сердца; объятия богов не бесплодны, и через год в эту пору у тебя родятся прекрасные близнецы. Хорошенько заботься о них. Я Посейдон; а теперь ступай домой, но держи язык за зубами и никому не говори».
Затем он нырнул под море, а она в должный срок родила Пелия и Нелея, которые оба изо всех сил служили Зевсу. Пелий разводил множество овец и жил в Иолке, а другой жил в Пилосе. Остальных детей она родила от Крефея, а именно Эсона, Ферета и Амифаона, который был могучим воином и колесничим.
После неё я увидел Антиопу, дочь Асопа, которая могла похвалиться тем, что спала в объятиях самого Зевса, и которая родила ему двух сыновей, Амфиона и Зета. Они основали семивратные Фивы и обнесли их стеной кругом; ибо, как ни были они сильны, они не могли удержать Фивы, пока не обнесли их стеной.
Затем я увидел Алкмену, жену Амфитриона, которая также родила Зевсу неукротимого Геракла; и Мегару, дочь великого царя Креонта, вышедшую замуж за грозного сына Амфитриона.
Видел я также прекрасную Эпикасту, мать царя Эдипа, чьей страшной участью было выйти замуж за собственного сына, сама того не подозревая. Он женился на ней, убив своего отца, но боги поведали всю эту историю миру; и тогда он остался царём Фив, в великом горе от злобы, которую питали к нему боги; Эпикаста же сошла в дом могучего тюремщика Аида, повесившись от горя, и духи мщения преследовали его, как за поруганную мать, — к его горькому сокрушению впоследствии.
Затем я увидел Хлориду, на которой Нелей женился за её красоту, дав за неё бесценные дары. Она была младшей дочерью Амфиона, сына Иаса, царя минийского Орхомена, и была царицей в Пилосе. Она родила Нестора, Хромия и Периклимена, а также родила ту дивно прекрасную женщину Перо, к которой сватались со всей округи; но Нелей соглашался отдать её лишь тому, кто угонит скот Ификла с пастбищ Филаки, а это была трудная задача. Единственным, кто взялся угнать его, был некий превосходный прорицатель, но воля небес была против него, ибо пастухи стад поймали его и бросили в темницу; однако, когда минул целый год и снова пришла та же пора, Ификл отпустил его на свободу, после того как тот истолковал ему все прорицания небес. Так свершилась воля Зевса.
И я увидел Леду, жену Тиндарея, которая родила ему двух славных сыновей — Кастора, укротителя коней, и Полидевка, могучего кулачного бойца. Оба эти героя лежат под землёй, хотя они всё ещё живы, ибо по особому соизволению Зевса они умирают и вновь оживают, каждый через день, во веки веков, и почитаются наравне с богами.
После неё я увидел Ифимедею, жену Алоэя, которая хвалилась объятиями Посейдона. Она родила двух сыновей, Ота и Эфиальта, но оба прожили недолго. Это были самые прекрасные дети, какие когда-либо рождались на свете, и самые пригожие, не считая одного лишь Ориона; ибо в девять лет они были девяти саженей ростом и девяти локтей в обхвате груди. Они грозили пойти войной на богов на Олимпе и пытались взгромоздить гору Оссу на вершину Олимпа, а гору Пелион на вершину Оссы, чтобы взобраться на самое небо, и они сделали бы это, если бы выросли, но Аполлон, сын Лето, убил их обоих, прежде чем у них хоть сколько-нибудь пробился пушок на щеках или подбородке.
Затем я увидел Федру, и Прокриду, и прекрасную Ариадну, дочь чародея Миноса, которую Тесей увозил с Крита в Афины, но не насладился ею, ибо прежде, чем он успел это сделать, Артемида убила её на острове Дии из-за того, что сказал против неё Дионис.
Видел я также Майру, и Климену, и ненавистную Эрифилу, которая продала своего мужа за золото. Но мне не хватило бы всей ночи, если бы я стал называть поимённо каждую из жён и дочерей героев, которых я видел, а мне пора ложиться спать — либо на корабле с моими спутниками, либо здесь. Что до моих провожатых, о том позаботятся небо и вы сами.
Здесь он умолк, и гости, все до одного, сидели зачарованные и безмолвные по всей крытой галерее. Тогда Арета сказала им:
— Что вы думаете об этом человеке, о феаки? Разве он не высок и не пригож, и разве он не умён? Правда, он мой гость, но эта честь принадлежит всем вам. Не торопитесь отпускать его и не скупитесь на дары тому, кто в такой великой нужде, ибо небо благословило всех вас великим изобилием.
Тогда заговорил престарелый герой Эхеней, один из самых старых среди них: «Друзья мои, — сказал он, — то, что только что сказала нам наша августейшая царица, и разумно, и уместно, а потому послушайтесь её; но решение, будь то на словах или на деле, принадлежит в конечном счёте царю Алкиною».
— Так и будет, — воскликнул Алкиной, — так же верно, как то, что я ещё жив и царствую над феаками. Наш гость, правда, очень торопится домой, но мы всё же должны уговорить его остаться с нами до завтра, а к тому времени я смогу собрать всё, что намерен ему подарить. Что до его провожатых, то это дело всех вас, а более всех — моё, как первого среди вас.
И Одиссей отвечал: «Царь Алкиной, если бы ты велел мне остаться здесь на целый год, а затем отправил меня в путь, нагрузив своими благородными дарами, я с радостью повиновался бы тебе, и это было бы мне весьма к выгоде, ибо я вернулся бы к своему народу с более полными руками и потому был бы больше уважаем и любим всеми, кто увидит меня, когда я вернусь на Итаку».
— Одиссей, — отвечал Алкиной, — никто из нас, глядя на тебя, и не думает, что ты шарлатан или мошенник. Я знаю, что по свету ходит много людей, которые рассказывают такие правдоподобные истории, что их очень трудно раскусить, но в твоей речи есть склад, который уверяет меня в твоём добром нраве. К тому же ты рассказал историю своих собственных несчастий и бед аргивян так, словно ты искусный певец; но скажи мне, и скажи правду, видел ли ты кого-нибудь из могучих героев, что ходили под Трою вместе с тобой и погибли там. Вечера ещё самые долгие, и время сна ещё не пришло, — продолжай же свой божественный рассказ, ибо я мог бы сидеть здесь и слушать до завтрашнего утра, лишь бы ты продолжал рассказывать нам о своих приключениях.
— Алкиной, — отвечал Одиссей, — есть время для речей и время для сна; и всё же, раз ты того желаешь, я не откажусь поведать тебе ещё более печальную повесть о тех моих товарищах, которые пали не в битве с троянцами, но погибли на возвратном пути из-за коварства злой женщины.
Когда Персефона разогнала женские тени во все стороны, ко мне печально подошла тень Агамемнона, сына Атрея, окружённая теми, кто погиб вместе с ним в доме Эгисфа. Едва отведав крови, он узнал меня и, горько плача, простёр ко мне руки, чтобы обнять меня; но в нём не было больше ни силы, ни плоти, и я тоже плакал и жалел его, глядя на него. «Как постигла тебя смерть, — сказал я, — царь Агамемнон? Посейдон ли поднял против тебя свои ветры и волны, когда ты был в море, или враги прикончили тебя на суше, когда ты угонял их скот или похищал овец, или когда они сражались, защищая своих жён и город?»
— Одиссей, — отвечал он, — благородный сын Лаэрта, я не погиб в море в буре, поднятой Посейдоном, и не враги расправились со мной на суше, но Эгисф и моя злая жена вдвоём погубили меня. Он пригласил меня в свой дом, угостил на пиру, а затем самым жалким образом зарезал меня, словно жирную скотину на бойне, а вокруг меня избивали моих товарищей, как овец или свиней для свадебного завтрака, или пирушки, или пышного пира какого-нибудь знатного вельможи. Ты, должно быть, видел, как множество людей гибнет и в общей битве, и в единоборстве, но никогда не видал ничего столь поистине жалостного, как то, как мы пали в той галерее, среди разбросанных повсюду чаш для смешения вина и ломящихся столов, и земля дымилась нашей кровью. Я слышал, как закричала дочь Приама Кассандра, когда Клитемнестра убивала её совсем рядом со мной. Я лежал на земле, умирая, с мечом в теле, и поднял руки, чтобы убить эту негодницу-убийцу, но она ускользнула от меня; она не захотела даже закрыть мне рот и глаза, когда я умирал, ибо нет на свете ничего столь жестокого и столь бесстыдного, как женщина, впавшая в такую вину, какая была на ней. Подумать только — убить собственного мужа! Я думал, что дома меня с радостью встретят мои дети и слуги, но её мерзкое злодеяние навлекло позор на неё саму и на всех женщин, что будут жить после неё, — даже на добрых.
И я сказал: «Воистину, Зевс от начала до конца ненавидел дом Атрея из-за советов его женщин. Посмотри, сколько из нас пало ради Елены, а теперь, оказывается, и Клитемнестра замыслила против тебя зло, пока тебя не было».
— Так будь же осторожен, — продолжал Агамемнон, — и не будь слишком откровенен даже с собственной женой. Не говори ей всего, что ты сам прекрасно знаешь. Скажи ей лишь часть, а об остальном держи совет с самим собой. Не то чтобы твоя жена, Одиссей, могла тебя убить, ибо Пенелопа — женщина весьма достойная и превосходного нрава. Мы оставили её молодой новобрачной с младенцем у груди, когда отправлялись под Трою. Этот ребёнок, без сомнения, теперь благополучно возмужал, и у него с отцом будет радостная встреча, и они обнимут друг друга, как им и подобает, тогда как моя злая жена не позволила мне даже счастья взглянуть на моего сына, но убила меня прежде, чем я успел это сделать. И ещё скажу тебе — а ты положи моё слово себе на сердце: не давай людям знать, когда ты будешь подводить свой корабль к Итаке, но застань их врасплох, ибо после всего этого женщинам верить нельзя. А теперь скажи мне, и скажи правду, можешь ли ты дать мне какие-нибудь вести о моём сыне Оресте? В Орхомене ли он, или в Пилосе, или в Спарте у Менелая? — ибо я полагаю, что он ещё жив.
И я сказал: «Агамемнон, зачем ты меня спрашиваешь? Я не знаю, жив твой сын или мёртв, а говорить, когда не знаешь, не подобает».
Пока мы оба сидели, плача и так печально беседуя друг с другом, к нам подошла тень Ахиллеса с Патроклом, Антилохом и Аяксом, который был самым видным и статным мужем среди всех данайцев после сына Пелея. Быстроногий потомок Эака узнал меня и жалобно заговорил: «Одиссей, благородный сын Лаэрта, на какой ещё дерзкий подвиг ты отважишься после этого, раз ты решился сойти в дом Аида к нам, неразумным мёртвым, что лишь тени тех, кто больше не может трудиться?»
И я сказал: «Ахиллес, сын Пелея, первейший из ахейских бойцов, я пришёл вопросить Тиресия и узнать, не даст ли он мне совета о моём возвращении домой, на Итаку, ибо я так и не смог приблизиться к ахейской земле и ступить на родную землю, но всё время был в бедах. Что до тебя, Ахиллес, никто ещё не был столь счастлив, как ты, и никогда не будет, ибо все мы, аргивяне, чтили тебя, пока ты был жив, а теперь, когда ты здесь, ты великий владыка среди мёртвых. Поэтому не принимай так близко к сердцу то, что ты мёртв».
— Не говори ни слова, — отвечал он, — в похвалу смерти; я лучше хотел бы быть наёмным работником в доме бедняка и жить на земле, чем царём царей среди мёртвых. Но дай мне весть о моём сыне: пошёл ли он на войну и станет ли он великим воином, или это не так? Скажи мне также, не слыхал ли ты чего-нибудь о моём отце Пелее — правит ли он ещё мирмидонянами, или они не оказывают ему никакого почтения по всей Элладе и Фтии теперь, когда он стар и члены его ослабели? Если бы только я мог стать рядом с ним, при свете дня, с той же силой, что была у меня, когда я убивал храбрейших из наших врагов на равнине Трои, — если бы только я мог быть таким, каким был тогда, и прийти хоть ненадолго в дом моего отца, всякий, кто попытался бы его обидеть или оттеснить от власти, скоро пожалел бы об этом.
— О Пелее, — отвечал я, — я ничего не слышал, но могу рассказать тебе всё о твоём сыне Неоптолеме, ибо я сам привёз его на своём корабле со Скироса вместе с ахейцами. На наших военных советах под Троей он всегда говорил первым, и суждение его было безошибочно. Лишь мы двое, Нестор и я, могли превзойти его; а когда доходило до битвы на равнине Трои, он никогда не оставался в рядах своих людей, но вырывался далеко вперёд, первый из всех по доблести. Много мужей убил он в битве — я не могу назвать каждого из тех, кого он сразил, сражаясь на стороне аргивян, но скажу лишь, как он убил того доблестного героя Еврипила, сына Телефа, прекраснейшего из мужей, каких я когда-либо видел, кроме Мемнона; и многие другие из кетейцев пали вокруг него из-за даров, подкупивших женщину. Более того, когда все храбрейшие из аргивян вошли в коня, которого сделал Эпей, и мне было поручено решать, когда нам открыть дверь нашей засады или закрыть её, то, хотя все прочие вожди и первые мужи данайцев утирали слёзы и дрожали всеми членами, я ни разу не видел, чтобы он побледнел или утёр слезу со щеки; он всё время торопил меня вырваться из коня, сжимая рукоять своего меча и окованное медью копьё и дыша яростью против врага. И всё же, когда мы разорили город Приама, он получил свою щедрую долю добычи и взошёл на корабль (таково счастье войны) без единой раны — ни от брошенного копья, ни в рукопашной схватке, ибо ярость Ареса — дело великого случая.
Когда я рассказал ему это, тень Ахиллеса широким шагом удалилась через луг, полный асфоделей, ликуя от того, что я сказал о доблести его сына.
Тени других мертвецов стояли подле меня, и каждая рассказывала мне свою печальную повесть; лишь тень Аякса, сына Теламона, держалась в стороне — всё ещё гневаясь на меня за то, что я одержал верх в нашем споре о доспехах Ахиллеса. Фетида назначила их наградой, а судьями были троянские пленники и Афина. О, если бы я никогда не одерживал победы в таком состязании, ибо оно стоило жизни Аяксу, который был первым из всех данайцев после сына Пелея и ростом, и доблестью.
Увидев его, я попытался умиротворить его и сказал: «Аякс, неужели ты не забудешь и не простишь даже в смерти, и решение о тех ненавистных доспехах всё ещё терзает тебя? Дорого обошлось нам, аргивянам, лишиться такой твердыни, какой ты был для нас. Мы оплакивали тебя так же, как оплакивали самого Ахиллеса, сына Пелея, и винить в этом можно лишь злобу, которую Зевс питал к данайцам, ибо именно она побудила его замыслить твою гибель; подойди же сюда, усмири свой гордый дух и выслушай, что я могу тебе сказать».
Он не ответил, но отвернулся и ушёл в Эреб к другим теням; и всё же я заставил бы его заговорить со мной, несмотря на весь его гнев, или сам продолжал бы говорить с ним, если бы среди мёртвых не было ещё других, кого я желал увидеть.
Затем я увидел Миноса, сына Зевса, с золотым скипетром в руке, вершащего суд над мёртвыми, и тени сидели и стояли вокруг него в просторном доме Аида, чтобы узнать его приговоры.
После него я увидел огромного Ориона на лугу, полном асфоделей, гнавшего тени диких зверей, которых он убил в горах, и в руке у него была огромная медная палица, вовеки несокрушимая.
И я увидел Тития, сына Геи, распростёртого на равнине и покрывавшего около девяти акров земли. Два коршуна, по одному с каждой стороны, вонзали клювы в его печень, и он всё пытался отбить их руками, но не мог; ибо он совершил насилие над Лето, возлюбленной Зевса, когда она шла через Панопей в Пифо.
Видел я и страшную участь Тантала, который стоял в озере, доходившем ему до подбородка; он изнемогал от желания утолить жажду, но никак не мог достать воды, ибо всякий раз, когда несчастный наклонялся напиться, она высыхала и исчезала, так что оставалась лишь сухая земля, — иссушённая злобой небес. Кроме того, там росли высокие деревья, ронявшие плоды над его головой, — груши, гранаты, яблоки, сладкие смоквы и сочные маслины, но всякий раз, когда несчастный протягивал руку, чтобы взять что-нибудь, ветер вновь вскидывал ветви к облакам.
И я увидел Сизифа за его нескончаемым трудом: он поднимал свой исполинский камень обеими руками. Руками и ногами он пытался вкатить его на вершину холма, но всякий раз, прежде чем он успевал перевалить его на другую сторону, тяжесть одолевала его, и безжалостный камень с грохотом скатывался обратно на равнину. Тогда он снова принимался толкать его в гору, и пот струился с него, и пар поднимался над ним.
После него я увидел могучего Геракла, но то был лишь его призрак, ибо сам он вечно пирует с бессмертными богами и имеет женой прелестную Гебу, дочь Зевса и Геры. Тени с криком носились вокруг него, словно вспугнутые птицы, разлетающиеся во все стороны. Он был мрачен, как ночь, с обнажённым луком в руках и стрелой на тетиве, и озирался вокруг, словно вот-вот собирался прицелиться. На груди у него был дивная золотая перевязь, украшенная самым чудесным образом медведями, вепрями и львами со сверкающими глазами; были там также война, битва и смерть. Тот, кто сделал эту перевязь, как бы ни старался, никогда не смог бы сделать другую, подобную ей. Геракл тотчас узнал меня, увидев, и жалобно заговорил: «Бедный мой Одиссей, благородный сын Лаэрта, неужели и ты влачишь такую же жалкую жизнь, какую влачил я, когда был на земле? Я был сыном Зевса, но претерпел бесконечные страдания, ибо стал рабом того, кто был намного ниже меня, — низкого человека, который задавал мне всевозможные труды. Однажды он послал меня сюда за адским псом — ибо не думал, что сможет найти для меня что-либо труднее этого, но я вывел пса из Аида и привёл к нему, ибо мне помогли Гермес и Афина».
Тогда Геракл снова ушёл в дом Аида, а я остался на месте, на случай если ко мне подойдёт ещё кто-нибудь из могучих мёртвых. И я увидел бы ещё и других из тех, кто ушёл прежде, кого я так желал бы увидеть, — Тесея и Пирифоя, славных детей богов, но вокруг меня собрались такие тысячи теней и подняли такие ужасающие вопли, что меня охватил панический страх, как бы Персефона не выслала из дома Аида голову того страшного чудовища — Горгоны. Тогда я поспешил назад к своему кораблю и велел людям тотчас взойти на борт и отвязать причальные канаты; они взошли и заняли свои места, и корабль поплыл вниз по течению реки Океана. Сначала нам пришлось грести, но вскоре поднялся попутный ветер.