Оттуда мы прибыли на Эолийский остров, где живёт Эол, сын Гиппота, любезный бессмертным богам. Это остров, что плавает (так сказать) по морю, опоясанный железной стеной. У Эола шесть дочерей и шесть крепких сыновей, и он женил сыновей на дочерях, и все они живут с милыми отцом и матерью, пируя и наслаждаясь всякою роскошью, какую только можно вообразить. Весь день напролёт воздух в доме полон запаха жарящегося мяса, так что стонет весь дом вместе с двором; а ночью они спят на искусно сработанных ложах, каждый со своей женой под одеялами. Вот к каким людям мы теперь пришли.
Эол принимал меня целый месяц, всё время расспрашивая о Трое, об аргивском флоте и о возвращении ахейцев. Я рассказал ему в точности, как всё было, а когда я сказал, что мне пора, и попросил помочь мне в пути, он не стал чинить никаких препятствий, но тотчас взялся за дело. Более того, он содрал для меня шкуру с отборного быка, чтобы заключить в ней пути ревущих ветров, которых он запер в этой шкуре, как в мешке, — ибо Зевс поставил его начальником над ветрами, и он мог поднять или унять любой из них по своему усмотрению. Он положил мешок на корабль и завязал горловину так туго серебряной нитью, что ни малейшее дуновение бокового ветра не могло подуть ни с какой стороны. Лишь западному ветру, попутному для нас, позволил он дуть как ему угодно; но всё обратилось в ничто, ибо мы погибли из-за собственного безрассудства.
Девять дней и девять ночей мы плыли, а на десятый день на окоёме показалась наша родная земля. Мы подошли так близко, что видели, как горят костры из жнивья, а я, смертельно усталый, забылся лёгким сном, ибо ни разу не выпускал кормила из своих рук, чтобы нам скорее добраться домой. Тут люди принялись толковать между собой и говорили, что я везу домой золото и серебро в мешке, что дал мне Эол. «Помилуй бог, — говорил один, обращаясь к соседу, — как этого человека чтут и как он заводит друзей, в какой бы город или страну ни пришёл. Смотри, какую славную добычу везёт он домой из-под Трои, а мы, проделавшие такой же путь, что и он, возвращаемся с такими же пустыми руками, с какими отправились, — а теперь Эол дал ему ещё больше. Скорее — посмотрим, что там такое и сколько золота и серебра в мешке, что он ему дал».
Так они говорили, и злой совет одержал верх. Они развязали мешок, и тотчас ветер с воем вырвался наружу и поднял бурю, которая унесла нас, плачущих, в море, прочь от родной страны. Тогда я проснулся и не знал, броситься ли мне в море или жить дальше и терпеть; но я вытерпел, укрылся и лёг на корабле, а люди горько сетовали, пока свирепые ветры несли наш флот обратно к Эолийскому острову.
Достигнув его, мы сошли на берег набрать воды и пообедали возле кораблей. Сразу после обеда я взял глашатая и одного из своих людей и пошёл прямо в дом Эола, где нашёл его пирующим с женой и семьёй; и мы сели как молящие на пороге. Они изумились, увидев нас, и сказали: «Одиссей, что привело тебя сюда? Какой бог так дурно обошёлся с тобой? Мы немало потрудились, чтобы помочь тебе на пути домой, на Итаку, или куда бы ты ни желал отправиться».
Так говорили они, а я отвечал печально: «Мои люди погубили меня; они и жестокий сон разорили меня. Друзья мои, исправьте мне эту беду, ибо вы можете, если захотите».
Я говорил как можно трогательнее, но они молчали, пока их отец не ответил: «Гнуснейший из людей, убирайся немедля с острова; того, кого ненавидит небо, я никоим образом не стану поддерживать. Прочь, ибо ты приходишь сюда как ненавистный небу». И с этими словами он отослал меня, скорбящего, от своих дверей.
Оттуда мы печально поплыли дальше, пока люди не изнемогли от долгой и бесплодной гребли, ибо больше не было ветра им в помощь. Шесть дней, ночью и днём, трудились мы, а на седьмой день достигли скалистой твердыни Лама — Телепила, города лестригонов, где пастух, пригоняющий своих овец и коз [на дойку], приветствует того, кто выгоняет своё стадо [на пастбище], и тот отвечает на приветствие. В той стране человек, который мог бы обходиться без сна, зарабатывал бы двойную плату — одну как пастух крупного скота, а другую как пастух овец, ибо там работают ночью почти так же, как днём.
Достигнув гавани, мы нашли её замкнутой со всех сторон крутыми утёсами, с узким входом между двумя мысами. Мои начальники ввели внутрь все свои корабли и привязали их вплотную друг к другу, ибо внутри никогда не бывало даже дуновения ветра, но всегда стоял мёртвый штиль. Свой же корабль я оставил снаружи и привязал его к скале на самом конце мыса; затем я взобрался на высокую скалу, чтобы осмотреться, но не увидел никаких следов ни людей, ни скота, лишь дым, поднимавшийся от земли. Тогда я послал двоих из моих спутников с провожатым узнать, что за люди живут в этой стране.
Сойдя на берег, люди пошли по ровной дороге, по которой жители возят дрова с гор в город, пока вскоре не встретили молодую женщину, вышедшую за водой, — дочь лестригона по имени Антифат. Она шла к источнику Артакии, из которого жители носят воду, и когда мои люди подошли к ней вплотную, они спросили её, кто царь этой страны и над каким народом он правит; и она указала им дом своего отца, но, придя туда, они нашли его жену великаншей огромной, как гора, и ужаснулись, увидев её.
Она тотчас позвала с площади собраний своего мужа Антифата, и он немедля принялся убивать моих людей. Он схватил одного из них и тут же стал обедать им, а двое других со всех ног побежали назад к кораблям. Но Антифат поднял за ними крик, и тысячи могучих лестригонов выскочили со всех сторон — людоеды, а не люди. Они бросали в нас с утёсов огромные скалы, словно простые камешки, и я слышал ужасный треск кораблей, крушивших друг друга, и предсмертные крики моих людей, когда лестригоны насаживали их на копья, как рыб, и уносили домой, чтобы съесть. Пока они так убивали моих людей в гавани, я обнажил меч, перерубил канат своего корабля и велел людям грести изо всех сил, если они не хотят разделить участь остальных; и они налегли на вёсла, спасая жизнь, и мы были несказанно рады, когда вышли в открытое море, недосягаемые для скал, что они в нас швыряли. А из остальных не осталось ни одного.
Оттуда мы печально поплыли дальше, радуясь, что избежали смерти, хоть и потеряли товарищей, и прибыли на остров Ээю, где живёт Кирка — великая и хитроумная богиня, родная сестра чародея Ээта, — ибо оба они дети Гелиоса от Персы, дочери Океана. Мы молча ввели наш корабль в надёжную гавань, ибо некий бог направил нас туда, и, высадившись, пролежали там два дня и две ночи, изнурённые телом и духом. Когда настало утро третьего дня, я взял копьё и меч и ушёл от корабля на разведку, чтобы посмотреть, не найду ли я следов человеческого труда или не услышу ли звука голосов. Взобравшись на высокое место для обзора, я увидел дым дома Кирки, поднимавшийся среди густого леса, и, увидев это, я усомнился, не пойти ли мне, раз уж я заметил дым, тотчас дальше и разузнать больше, но в конце концов счёл за лучшее вернуться к кораблю, накормить людей обедом и послать кого-нибудь из них вместо того, чтобы идти самому.
Когда я уже почти вернулся к кораблю, некий бог сжалился над моим одиночеством и послал прямо на середину моей тропы прекрасного ветвисторогого оленя. Он спускался со своего пастбища в лесу напиться из реки, ибо его гнал солнечный зной, и когда он проходил мимо, я ударил его в середину спины; медное острие копья пронзило его насквозь, и он лёг, стеная, в пыль, пока жизнь не покинула его. Тогда я наступил на него ногой, вытащил копьё из раны и положил его наземь; я также собрал жёсткой травы и тростника и скрутил из них сажень или около того доброй крепкой верёвки, которой связал вместе все четыре ноги благородного зверя; сделав это, я повесил его себе на шею и пошёл назад к кораблю, опираясь на копьё, ибо олень был слишком велик, чтобы я мог нести его на плече, придерживая одной рукой. Бросив его перед кораблём, я созвал людей и ободряюще заговорил с каждым из них по очереди. «Глядите, друзья мои, — сказал я, — не суждено нам всё-таки умереть так уж намного раньше срока, и уж во всяком случае мы не умрём с голоду, пока у нас есть на корабле что поесть и выпить». На это они открыли головы на морском берегу и любовались оленем, ибо он и впрямь был великолепен. Затем, вдоволь насытив им свои взоры, они вымыли руки и принялись готовить его к обеду.
Так весь долгий день до самого захода солнца мы оставались там, вволю насыщаясь едой и питьём, а когда солнце зашло и стемнело, мы расположились на ночлег на морском берегу. Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, я созвал совет и сказал: «Друзья мои, мы в очень тяжком положении; поэтому выслушайте меня. Мы не имеем понятия, где солнце заходит и где восходит, так что не можем даже отличить восток от запада. Я не вижу выхода; и всё же мы должны попытаться его найти. Мы, несомненно, на острове, ибо нынче утром я поднялся так высоко, как только мог, и видел, что море простирается вокруг него до самого окоёма; остров лежит низко, но ближе к середине я видел дым, поднимавшийся из густого леса».
Сердца их упали, когда они услышали меня, ибо они вспомнили, как обошёлся с ними лестригон Антифат и свирепый людоед Полифем. Они горько плакали в смятении, но слезами ничего нельзя было добиться, и я разделил их на два отряда и поставил над каждым начальника; один отряд я отдал Еврилоху, а начальство над другим взял на себя. Затем мы бросили жребий в шлеме, и жребий пал на Еврилоха; и он отправился со своими двадцатью двумя людьми, и они плакали, как плакали и мы, оставшиеся позади.
Достигнув дома Кирки, они нашли его выстроенным из тёсаного камня, на месте, видном издалека, посреди леса. Вокруг него бродили дикие горные волки и львы — бедные заколдованные создания, которых она приручила своими чарами и зельями привела в покорность. Они не нападали на моих людей, но виляли своими большими хвостами, ластились к ним и любовно тёрлись о них носами. Как псы толпятся вокруг хозяина, когда видят, что он идёт с обеда, — ибо знают, что он принесёт им что-нибудь, — так и эти волки и львы со своими огромными когтями ластились к моим людям, но люди страшно испугались, увидев таких странных созданий. Вскоре они достигли ворот дома богини и, стоя там, слышали, как Кирка внутри прекрасно поёт, работая за ткацким станом; она ткала ткань столь тонкую, столь мягкую и столь ослепительных цветов, какую никто, кроме богини, не мог бы соткать. Тут Полит, которого я ценил и которому доверял больше, чем кому-либо из своих людей, сказал: «Там внутри кто-то работает за станом и прекрасно поёт; всё место звенит от этого; позовём её и посмотрим, женщина она или богиня».
Они позвали её, и она сошла вниз, отворила дверь и пригласила их войти. Они, не помышляя ни о чём дурном, последовали за ней, все, кроме Еврилоха, который заподозрил недоброе и остался снаружи. Введя их в свой дом, она усадила их на скамьи и кресла и замешала им месиво из сыра, мёда, муки и прамнейского вина, но подмешала в него злые зелья, чтобы они забыли свой дом, и когда они выпили, она ударом жезла обратила их в свиней и заперла в своих свинарниках. Они стали как свиньи — и головой, и щетиной, и всем, и хрюкали точь-в-точь как свиньи; но разум у них остался прежним, и они всё помнили.
Так они были заперты, визжа, и Кирка бросила им желудей и буковых орешков, какие едят свиньи, а Еврилох поспешил назад рассказать мне о горькой участи наших товарищей. Он был так сражён смятением, что, хоть и пытался говорить, не мог найти слов; глаза его наполнились слезами, и он мог лишь рыдать и вздыхать, пока наконец мы не вытянули из него его рассказ, и он поведал нам, что случилось с остальными.
— Мы пошли, — сказал он, — как ты велел нам, через лес, и посреди него стоял прекрасный дом, сложенный из тёсаного камня, на месте, видном издалека. Там мы нашли женщину, а может быть, богиню, которая ткала у своего станка и сладко пела; люди окликнули её и позвали, и она тотчас сошла, отворила дверь и пригласила нас войти. Остальные, не подозревая никакого зла, последовали за ней в дом, я же остался на месте, ибо подумал, что тут может крыться измена. С той минуты я их больше не видел, ибо ни один из них так и не вышел, хотя я долго сидел и поджидал их.
Тогда я взял свой медный меч и перекинул его через плечо; взял я также и лук и велел Еврилоху вернуться со мною и показать мне дорогу. Но он ухватился за меня обеими руками и жалобно заговорил: «Господин, не принуждай меня идти с тобою, позволь мне остаться здесь, ибо я знаю, что ты не вернёшь назад ни одного из них, да и сам не вернёшься живым; попробуем лучше спастись хотя бы с теми немногими, что у нас остались, ибо мы ещё можем сохранить себе жизнь».
— Что ж, оставайся, где ты есть, — отвечал я, — ешь и пей у корабля, а я должен идти, ибо меня к этому настоятельно обязывает долг.
С этими словами я покинул корабль и пошёл вглубь острова. Когда я миновал заколдованную рощу и был уже близ великого дома волшебницы Кирки, мне повстречался Гермес со своим золотым жезлом, принявший облик юноши в самом цвете молодости и красоты, у которого только-только пробивался пушок на лице. Он подошёл ко мне, взял мою руку в свою и сказал: «Бедный ты, несчастный, куда ты идёшь через эту горную вершину, один и не зная дороги? Твои люди заперты в свинарниках Кирки, словно дикие вепри в своих логовах. Неужели ты воображаешь, что сможешь их освободить? Говорю тебе, ты и сам никогда не вернёшься и останешься там вместе с прочими. Но не беда, я защищу тебя и выручу из беды. Возьми эту траву, она обладает великой силой, и держи её при себе, когда пойдёшь в дом Кирки: она будет тебе оберегом от всякого зла.
«И я расскажу тебе обо всём злом колдовстве, которое Кирка попытается испробовать на тебе. Она замешает тебе питьё и подмешает зелья в муку, из которой его готовит, но околдовать тебя не сумеет, ибо сила травы, которую я тебе дам, не позволит её чарам подействовать. Я расскажу тебе всё по порядку. Когда Кирка ударит тебя своим жезлом, обнажи меч и бросься на неё, словно хочешь её убить. Тогда она испугается и пожелает, чтобы ты разделил с ней ложе; тут не отказывай ей наотрез, ибо тебе нужно, чтобы она освободила твоих товарищей и чтобы хорошо позаботилась и о тебе самом, но заставь её торжественно поклясться всеми блаженными богами, что она не замыслит против тебя никакого нового зла, иначе, когда ты будешь раздет, она лишит тебя мужества и сделает ни к чему не годным».
Говоря так, он вырвал траву из земли и показал мне, какова она. Корень у неё был чёрный, а цветок белый, как молоко; боги называют её моли, и смертным людям не вырвать её из земли, но боги могут всё, что пожелают.
Затем Гермес вернулся на высокий Олимп, пролетев над лесистым островом, а я двинулся дальше к дому Кирки, и, пока я шёл, сердце моё омрачали заботы. Подойдя к воротам, я встал там и окликнул богиню, и, как только она меня услышала, она сошла вниз, отворила дверь и пригласила меня войти; и я последовал за ней — в сильной тревоге душевной. Она усадила меня на богато украшенное кресло, отделанное серебром, под ноги мне поставила скамеечку и замешала мне питьё в золотом кубке; но она подмешала в него зелье, ибо замышляла против меня зло. Когда она подала его мне и я выпил, но не поддался чарам, она ударила меня своим жезлом. «Ну вот, — воскликнула она, — ступай в свинарник и ложись там вместе с остальными».
Но я бросился на неё с обнажённым мечом, словно хотел её убить, и тогда она с громким криком упала, обняла мои колени и жалобно заговорила: «Кто ты и откуда? из какого края, из какого народа пришёл ты? Как может быть, что мои зелья не имеют силы тебя околдовать? Никогда ещё ни один человек не мог вынести даже одного глотка того зелья, что я тебе дала; должно быть, ты неподвластен чарам; верно, ты не кто иной, как отважный герой Одиссей, о котором Гермес всегда говорил, что он однажды придёт сюда на своём корабле, возвращаясь домой из-под Трои; пусть же будет так; вложи свой меч в ножны и пойдём на ложе, чтобы нам стать друзьями и научиться доверять друг другу».
И я отвечал: «Кирка, как можешь ты ждать от меня дружбы, когда ты только что превратила всех моих людей в свиней? А теперь, заполучив сюда и меня самого, ты замышляешь против меня зло, зовя меня на ложе, и хочешь лишить меня мужества и сделать ни к чему не годным. Я ни за что не соглашусь разделить с тобою ложе, если ты прежде не дашь торжественной клятвы, что не замыслишь против меня никакого нового зла».
Тогда она тотчас поклялась, как я ей велел, и, когда она окончила клятву, я взошёл с нею на ложе.
Тем временем четыре её служанки, что прислуживают ей в доме, принялись за работу. Они дочери рощ и источников и священных вод, что сбегают в море. Одна из них покрыла кресло прекрасной пурпурной тканью, а под него постлала ковёр. Другая придвинула к креслам серебряные столы и поставила на них золотые корзины. Третья смешала в серебряной чаше сладкое вино с водой и расставила на столах золотые кубки, а четвёртая принесла воды и поставила её греться в большом котле над добрым огнём, который она развела. Когда вода в котле закипела, она подлила в неё холодной, пока вода не стала такой, как мне было по нраву, а затем посадила меня в ванну и стала обливать мне из котла голову и плечи, чтобы прогнать усталость и ломоту из моих членов. Окончив мыть меня и умащать маслом, она облекла меня в добрый плащ и хитон и подвела к богато украшенному креслу, отделанному серебром; под ноги мне поставили скамеечку. Затем служанка принесла мне воды в прекрасном золотом кувшине и полила её над серебряным тазом, чтобы я омыл руки, и пододвинула ко мне чистый стол; ключница принесла мне хлеба и предложила многое из того, что было в доме, а затем Кирка пригласила меня есть, но я не захотел и сидел, не обращая внимания на то, что стояло передо мной, всё так же угрюмый и подозрительный.
Когда Кирка увидела, что я сижу, не прикасаясь к еде, и в великой печали, она подошла ко мне и сказала: «Одиссей, отчего ты сидишь так, словно немой, грызя собственное сердце и отказываясь и от еды, и от питья? Или ты всё ещё подозреваешь меня? Напрасно, ибо я уже торжественно поклялась, что не причиню тебе вреда».
И я сказал: «Кирка, ни один человек, имеющий хоть какое-то понятие о справедливости, не может и думать о еде или питье в твоём доме, пока ты не освободишь его друзей и не дашь ему их увидеть. Если хочешь, чтобы я ел и пил, освободи моих людей и приведи их ко мне, чтобы я увидел их своими глазами».
Когда я сказал это, она прошла прямо через двор с жезлом в руке и отворила двери свинарника. Мои люди вышли оттуда, точно отборные боровы, и стояли, глядя на неё, а она обходила их и помазывала каждого другим зельем, и тогда щетина, которую навело на них злое зелье, спала с них, и они вновь стали людьми, моложе, чем были прежде, и гораздо выше ростом и красивее. Они тотчас узнали меня, каждый схватил меня за руку, и они плакали от радости, пока весь дом не наполнился их громкими воплями, и сама Кирка так их пожалела, что подошла ко мне и сказала: «Одиссей, благородный сын Лаэрта, ступай немедля к морю, где ты оставил свой корабль, и прежде всего вытащи его на сушу. Затем спрячь всю корабельную снасть и имущество в какой-нибудь пещере и возвращайся сюда со своими людьми».
Я согласился на это и вернулся на морской берег, где нашёл людей у корабля, плачущих и стенающих самым жалостным образом. Увидев меня, эти глупые плаксы принялись резвиться вокруг меня, как телята вырываются и скачут вокруг своих матерей, когда видят, что те возвращаются домой для дойки, нагулявшись за день на пастбище, и весь двор оглашается их мычанием. Они, казалось, так же радовались мне, как если бы вернулись на свою суровую Итаку, где родились и выросли. «Господин, — говорили эти любящие создания, — мы так рады твоему возвращению, словно благополучно добрались домой, на Итаку; но расскажи нам всё о судьбе наших товарищей».
Я ласково утешил их и сказал: «Мы должны вытащить наш корабль на сушу и спрятать корабельную снасть со всем нашим имуществом в какой-нибудь пещере; а потом идите все со мною как можно скорее к дому Кирки, где вы найдёте своих товарищей, которые едят и пьют среди великого изобилия».
Тут люди тотчас пошли бы со мной, но Еврилох попытался их удержать и сказал: «Увы, несчастные мы, что с нами станется? Не бросайтесь на погибель, идя в дом Кирки, которая превратит всех нас в свиней, или волков, или львов, и нам придётся сторожить её дом. Вспомните, как обошёлся с нами киклоп, когда наши товарищи вошли в его пещеру, а с ними и Одиссей. Только по его чистому безрассудству те люди лишились жизни».
Услышав его, я колебался, не обнажить ли мне острый клинок, висевший у моего крепкого бедра, и не снести ли ему голову, хотя он и был моим близким родичем; но люди заступились за него и сказали: «Господин, если можно, пусть этот человек останется здесь и стережёт корабль, а остальных возьми с собою в дом Кирки».
Тогда все мы пошли вглубь острова, и Еврилох, в конце концов, не остался позади, а тоже пошёл с нами, ибо его напугал суровый выговор, который я ему сделал.
Тем временем Кирка позаботилась о том, чтобы людей, оставшихся у неё, вымыли и умастили оливковым маслом; она дала им также шерстяные плащи и хитоны, и, придя, мы нашли их всех в её доме спокойно сидящими за обедом. Как только люди увидели друг друга лицом к лицу и узнали друг друга, они заплакали от радости и подняли такой громкий крик, что весь дворец загудел. Тогда Кирка подошла ко мне и сказала: «Одиссей, благородный сын Лаэрта, скажи своим людям, чтобы они перестали плакать; я знаю, сколько вы все претерпели на море и как худо вам пришлось среди жестоких дикарей на материке, но теперь это позади, поэтому оставайтесь здесь, ешьте и пейте, пока снова не станете такими же сильными и бодрыми, какими были, когда покидали Итаку; ибо сейчас вы ослабели и телом, и духом; вы всё время думаете о лишениях, которые претерпели в своих странствиях, так что в вас не осталось больше никакой бодрости».
Так говорила она, и мы согласились. Мы пробыли у Кирки целый год, пируя и поглощая несметное множество мяса и вина. Но когда год минул в убывании лун и вернулись долгие дни, мои люди отозвали меня в сторону и сказали: «Господин, пора тебе подумать о возвращении домой, если только тебе суждено когда-нибудь увидеть свой дом и родную землю».
Так говорили они, и я согласился. И вот весь долгий день до самого захода солнца мы вволю пировали, вкушая мясо и вино, а когда солнце село и стемнело, люди улеглись спать в крытых галереях. Я же, взойдя на ложе с Киркой, стал молить её, обнимая её колени, и богиня выслушала то, что я хотел ей сказать. «Кирка, — сказал я, — прошу тебя, исполни обещание, которое ты мне дала, — помочь мне в моём пути домой. Я хочу вернуться, и мои люди тоже; они то и дело донимают меня своими жалобами, едва ты отвернёшься».
И богиня отвечала: «Одиссей, благородный сын Лаэрта, никто из вас не останется здесь дольше, если вы того не хотите, но есть ещё одно путешествие, которое ты должен совершить, прежде чем сможешь плыть домой. Ты должен отправиться в дом Аида и грозной Персефоны, чтобы вопросить тень слепого фиванского прорицателя Тиресия, чей разум и поныне непоколебим. Ему одному Персефона оставила рассудок даже в смерти, прочие же тени носятся без цели».
Я пришёл в смятение, услышав это. Я сел на ложе и заплакал и рад был бы больше не жить и не видеть света солнца, но вскоре, устав плакать и метаться, я сказал: «А кто же будет мне проводником в этом плавании? — ибо дом Аида — это гавань, куда не доплыть ни одному кораблю».
— Проводник тебе не понадобится, — отвечала она, — подними мачту, распусти белые паруса, сиди совсем тихо, и северный ветер сам принесёт тебя туда. Когда твой корабль пересечёт воды Океана, ты достигнешь плодородного берега страны Персефоны с её рощами высоких тополей и ив, что роняют свои плоды до срока; здесь вытащи корабль на берег Океана и иди прямо к мрачной обители Аида. Ты найдёшь её близ того места, где реки Пирифлегетон и Коцит (что есть рукав реки Стикс) впадают в Ахерон, и увидишь рядом скалу как раз там, где две ревущие реки сливаются друг с другом.
— Когда ты достигнешь этого места, как я тебе сейчас говорю, вырой яму длиной, шириной и глубиной около локтя и влей в неё возлияние всем мёртвым: сперва мёд, смешанный с молоком, потом вино, а в-третьих воду, — посыпав всё это белой ячменной мукой. Кроме того, ты должен вознести много молитв бедным бессильным теням и пообещать им, что, вернувшись на Итаку, принесёшь им в жертву яловую тёлку, лучшую, какая у тебя есть, и обильно нагрузишь костёр добром. Особо же ты должен пообещать, что Тиресий получит одного себе чёрного барана, самого лучшего во всех твоих стадах.
— Когда ты так умолишь тени своими молитвами, принеси им в жертву барана и чёрную овцу, пригибая их головы к Эребу, но сам отвернись от них, словно хочешь направиться к реке. Тогда к тебе явятся многие тени умерших, и ты должен велеть своим людям содрать шкуры с двух овец, которых ты только что заколол, и сжечь их во всесожжение с молитвами Аиду и Персефоне. Затем обнажи меч и сиди там, не давая ни одной другой бедной тени приблизиться к пролитой крови, прежде чем Тиресий ответит на твои вопросы. Вскоре прорицатель придёт к тебе и расскажет о твоём плавании — какие переходы тебе предстоит совершить и как плыть по морю, чтобы достичь дома.
Уже рассвело, когда она кончила говорить, и она одела меня в хитон и плащ. Сама же она накинула на плечи прекрасное лёгкое покрывало тонкой ткани, опоясав стан золотым поясом, и покрыла голову накидкой. Тогда я пошёл по всему дому, обходя людей повсюду, и ласково заговаривал с каждым из них поодиночке: «Не лежите здесь больше и не спите, — говорил я им, — нам пора в путь, ибо Кирка мне всё рассказала». И тогда они сделали, как я им велел.
Однако даже и так я не увёл их без беды. Был с нами некий юноша по имени Эльпенор, не слишком приметный ни умом, ни храбростью, который напился и лежал на кровле дома, в стороне от прочих людей, чтобы проспаться от хмеля на прохладе. Услышав шум и суету людей, он внезапно вскочил и совсем позабыл спуститься по главной лестнице, а потому свалился прямо с кровли и сломал себе шею, и душа его сошла в дом Аида.
Собрав людей, я сказал им: «Вы думаете, что сейчас снова отправитесь домой, но Кирка объяснила мне, что вместо этого мы должны идти в дом Аида и Персефоны, чтобы вопросить тень фиванского прорицателя Тиресия».
У людей сердце разрывалось, когда они слышали меня, и они бросились на землю, стеная и рвя на себе волосы, но слезами делу не помогли. Когда мы, плача и сетуя на свою судьбу, пришли на морской берег, Кирка привела барана и овцу, и мы привязали их у самого корабля. Она прошла посреди нас, а мы того и не заметили, ибо кто может видеть, как приходит и уходит бог, если бог не желает быть увиденным?