И Одиссей отвечал: «Царь Алкиной, хорошо слушать певца с таким божественным голосом, как у этого мужа. Нет ничего лучше и отраднее, чем когда весь народ веселится вместе, гости чинно сидят и слушают, столы ломятся от хлеба и мяса, а виночерпий черпает вино и наполняет кубок каждому. Поистине, это самое прекрасное зрелище, какое только может увидеть человек. Но теперь, раз ты склонен расспросить о моих скорбях и вновь разжечь во мне печальные воспоминания о них, я не знаю, с чего начать, как продолжить и чем окончить мою повесть, ибо рука небес тяжко легла на меня.
Итак, прежде всего я скажу вам своё имя, чтобы и вы его знали и чтобы однажды, если я переживу эту пору скорби, вы стали моими гостями, хоть я и живу так далеко от всех вас. Я Одиссей, сын Лаэрта, славный среди людей всяческими хитростями, так что слава моя восходит до неба. Я живу на Итаке, где есть высокая гора, называемая Нерит, покрытая лесами; а неподалёку от неё лежит группа островов, совсем близко друг к другу, — Дулихий, Зам и лесистый остров Закинф. Итака лежит низко на окоёме, дальше всех в море, к закату, а другие лежат поодаль от неё, к заре. Это суровый остров, но он рождает храбрых мужей, и глаза мои не знают земли, на которую смотрели бы с большей любовью. Богиня Калипсо держала меня у себя в пещере и хотела, чтобы я стал её мужем, как хотела того и хитроумная ээйская богиня Кирка; но ни одна из них не могла меня уговорить, ибо нет ничего дороже человеку, чем родная страна и родители, и как бы ни был великолепен дом, который он имеет на чужбине, если он далеко от отца и матери, человек не дорожит им. Теперь же я поведаю вам о многих опасных приключениях, что по воле Зевса выпали мне на пути из-под Трои.
Когда я отплыл оттуда, ветер принёс меня сперва к Исмару, городу киконов. Там я разорил город и предал жителей мечу. Мы взяли их жён и много добычи, которую поделили между собой по справедливости, чтобы ни у кого не было повода жаловаться. Тогда я сказал, что нам лучше сразу же уходить, но мои люди весьма неразумно не послушались меня и остались там, распивая много вина и забивая на морском берегу множество овец и быков. Тем временем киконы стали звать на помощь других киконов, живших в глубине страны. Тех было больше, они были сильнее и искуснее в ратном деле, ибо умели сражаться и с колесниц, и пешими, как того требовал случай; поэтому поутру они пришли, густые, как листья и цветы летом, и рука небес была против нас, так что нам пришлось туго. Они выстроились к битве возле кораблей, и рати метали друг в друга окованные медью копья. Пока день прибывал и было ещё утро, мы держались против них, хоть их и было больше, чем нас; но когда солнце пошло на закат, к той поре, когда люди распрягают быков, киконы одолели нас, и мы потеряли по шести человек с каждого корабля; и мы ушли с теми, кто остался.
Оттуда мы поплыли дальше со скорбью в сердце, но радуясь, что избежали смерти, хоть и потеряли товарищей, и не ушли, пока трижды не призвали по имени каждого из бедняг, павших от рук киконов. Тогда Зевс поднял на нас северный ветер, и он задул ураганом, так что земля и небо скрылись в густых тучах, и с небес ринулась ночь. Мы пустили корабли бежать по ветру, но сила бури разорвала наши паруса в клочья, и мы спустили их, боясь крушения, и что было сил погребли к берегу. Там мы пролежали два дня и две ночи, равно терзаясь и от трудов, и от душевной скорби, но на утро третьего дня мы снова подняли мачты, поставили паруса и сели по местам, предоставив ветру и кормчим править кораблём. Я бы тогда добрался домой невредимым, если бы северный ветер и течения не встали против меня, когда я огибал мыс Малею, и не сбили меня с пути близ острова Киферы.
Оттуда противные ветры гнали меня по морю девять дней, но на десятый день мы достигли земли лотофагов, что питаются пищей, добываемой из некоего цветка. Здесь мы высадились, чтобы набрать пресной воды, и наши команды пообедали на берегу возле кораблей. Когда они поели и попили, я послал двоих из моих спутников разведать, что за люди живут в этом месте, и дал им в подчинение третьего. Они тотчас отправились и пошли бродить среди лотофагов, которые не причинили им зла, но дали им отведать лотоса, а он был так сладок, что вкусившие его переставали заботиться о доме и даже не хотели вернуться и рассказать, что с ними случилось, а желали остаться и жевать лотос вместе с лотофагами, не помышляя больше о возвращении; однако, хоть они и горько плакали, я силой пригнал их обратно к кораблям и привязал под скамьями. Затем я велел остальным немедля всходить на борт, чтобы никто из них не вкусил лотоса и не перестал стремиться домой; и они сели по местам и ударили вёслами по седому морю.
Оттуда мы поплыли дальше, всё время в великой скорби, пока не прибыли в землю беззаконных и бесчеловечных киклопов. А киклопы не сажают и не пашут, но полагаются на провидение и живут пшеницей, ячменём и виноградом, что растут дико без всякой обработки, и дикий виноград даёт им вино, как взрастят его солнце и дождь. У них нет ни законов, ни народных собраний, но живут они в пещерах на вершинах высоких гор; каждый — господин и владыка в своей семье, а до соседей им дела нет.
Против их гавани лежит лесистый и плодородный остров, не совсем близко к земле киклопов, но и не далеко. Он кишит дикими козами, что плодятся там во множестве и никогда не тревожимы ногой человека; ибо охотники — которые обычно готовы терпеть столько лишений в лесах или среди горных круч — туда не ходят, и его никогда не пашут и не стравливают скоту, но он из года в год лежит пустошью, невспаханный и незасеянный, и нет на нём ничего живого, кроме одних коз. Ибо у киклопов нет кораблей и нет корабельщиков, которые могли бы строить им корабли; поэтому они не могут ходить из города в город или плавать по морю в чужие земли, как могут люди, у которых есть корабли; будь у них корабли, они заселили бы этот остров, ибо он весьма хорош и приносил бы всё в своё время. Там есть луга, что местами спускаются к самому морскому берегу, хорошо орошённые и полные сочной травы; виноград рос бы там превосходно; есть ровная земля для пахоты, и она всегда давала бы обильный урожай в пору жатвы, ибо почва глубока. Есть там хорошая гавань, где не нужны ни канаты, ни якоря и не нужно швартовать корабль, а надо лишь вытащить судно на берег и ждать там, пока ветер не станет попутным, чтобы снова выйти в море. В глубине гавани из пещеры бьёт родник чистой воды, и вокруг него растут тополя.
Сюда мы и вошли, но ночь была так темна, что, верно, некий бог привёл нас, ибо не видно было ровно ничего. Густой туман висел вокруг наших кораблей; луна скрылась за грядой туч, так что никто не увидел бы острова, если бы и искал его, и не было бурунов, которые сказали бы нам, что мы близко к берегу, прежде чем мы очутились на самой земле; когда же мы вытащили корабли на берег, мы спустили паруса, сошли на сушу и расположились на взморье до рассвета.
Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, мы дивились острову и бродили по всему нему, а нимфы, дочери Зевса, поднимали диких коз, чтобы мы добыли себе мяса к обеду. Тогда мы принесли с кораблей копья, луки и стрелы и, разделившись на три отряда, начали стрелять коз. Небо послало нам превосходную охоту; со мной было двенадцать кораблей, и на каждый пришлось по девять коз, а на мой корабль — десять; так весь долгий день до самого захода солнца мы ели и пили вдоволь, и вина у нас оставалось ещё много, ибо каждый из нас взял множество полных кувшинов, когда мы разорили город киконов, и оно ещё не кончилось. Пируя, мы всё поглядывали на землю киклопов, лежавшую совсем рядом, и видели дым их костров из жнивья. Нам почти чудились их голоса и блеяние их овец и коз, но когда солнце зашло и стемнело, мы расположились на ночлег на взморье, а наутро я созвал совет.
«Оставайтесь здесь, мои храбрые товарищи, — сказал я, — все вы, а я пойду со своим кораблём и сам разведаю этих людей: хочу посмотреть, дикари ли они неотёсанные или народ гостеприимный и человеколюбивый».
Я взошёл на корабль, велев и своим людям взойти и отвязать причальные канаты; и они сели по местам и ударили вёслами по седому морю. Когда мы достигли земли, что была недалеко, там, в склоне утёса у моря, мы увидели большую пещеру, осенённую лаврами. Это было пристанище множества овец и коз, а снаружи был большой двор, обнесённый высокой оградой из вкопанных в землю камней и из стволов сосен и дубов. Это было жилище огромного чудовища, которое в ту пору было вдали от дома и пасло свои стада. Он не желал знаться с другими и жил как изгой. Это было страшное создание, вовсе не похожее на человека, а скорее на какой-нибудь утёс, что дерзко высится на фоне неба на вершине высокой горы.
Я велел своим людям вытащить корабль на берег и оставаться на месте, всем, кроме двенадцати лучших, которые должны были идти со мной. Я взял также козий мех сладкого чёрного вина, которое дал мне Марон, сын Эванфа, жрец Аполлона, бога-покровителя Исмара, живший в лесистой ограде храма. Когда мы разоряли город, мы почтили его и пощадили его жизнь, а также жену его и дитя; и он сделал мне весьма ценные подарки — семь талантов чистого золота и серебряную чашу, да ещё двенадцать кувшинов сладкого вина, несмешанного и изысканнейшего вкуса. Ни один слуга и ни одна служанка в доме не знали о нём, а только он сам, жена его и одна ключница; когда он пил его, то смешивал двадцать частей воды с одной частью вина, и всё же благоухание из чаши для смешения было так дивно, что невозможно было удержаться и не выпить. Я наполнил этим вином большой мех и взял с собой суму, полную съестного, ибо сердце моё предчувствовало, что мне, быть может, придётся иметь дело с каким-нибудь дикарём огромной силы, который не почитает ни права, ни закона.
Вскоре мы достигли его пещеры, но он был на пастбище, и мы вошли внутрь и осмотрели всё, что могли увидеть. Его полки для сыров ломились от сыров, а ягнят и козлят у него было больше, чем вмещали загоны. Их держали отдельными стадами: сперва годовалые, потом старшие из молодых ягнят и, наконец, самые маленькие — все порознь друг от друга; а что до его молочной, то все сосуды, миски и подойники, в которые он доил, были полны сыворотки. Увидев всё это, мои люди стали умолять меня позволить им сперва украсть немного сыров и унести их на корабль; потом они вернулись бы, пригнали ягнят и козлят, погрузили их на борт и уплыли с ними. Поистине, лучше было бы так и сделать, но я не послушал их, ибо хотел увидеть самого хозяина в надежде, что он сделает мне подарок. Однако, когда мы его увидели, мои бедные товарищи нашли, что иметь с ним дело худо.
Мы развели огонь, принесли часть сыров в жертву, другие съели и сели ждать, пока киклоп не придёт со своими овцами. Придя, он принёс с собой огромную вязанку сухих дров, чтобы развести огонь для ужина, и швырнул её на пол пещеры с таким грохотом, что мы от страха забились в дальний угол пещеры. Тем временем он загнал внутрь всех овец, а также коз, которых собирался доить, оставив самцов — и баранов, и козлов — снаружи во дворах. Затем он привалил ко входу в пещеру огромный камень — такой огромный, что двадцати двух крепких четырёхколёсных повозок не хватило бы, чтобы сдвинуть его с места у входа. Сделав это, он сел и подоил своих овец и коз, всех по порядку, а потом подпустил к каждой её детёныша. Половину молока он заквасил и отставил в плетёных цедилках, а другую половину разлил по мискам, чтобы выпить её за ужином. Покончив со всей своей работой, он развёл огонь и тут заметил нас, и тогда сказал:
«Чужеземцы, кто вы? Откуда плывёте? Торговцы ли вы, или бороздите море как разбойники, подняв руку на всякого, а всякий — руку на вас?»
Мы обезумели от страха перед его громким голосом и чудовищным обликом, но я сумел вымолвить: «Мы ахейцы, возвращаемся домой из-под Трои, но волею Зевса и силою непогоды нас далеко сбило с пути. Мы люди Агамемнона, сына Атрея, который стяжал бесконечную славу по всему свету, разорив столь великий город и погубив столько людей. Поэтому мы смиренно молим тебя оказать нам гостеприимство и, кроме того, сделать нам такие подарки, каких по праву могут ожидать гости. Да убоится твоя милость гнева небес, ибо мы твои молящие, а Зевс берёт под своё покровительство всех почтенных странников, ибо он мститель за всех молящих и за чужеземцев в беде».
На это он дал мне лишь безжалостный ответ. «Чужеземец, — сказал он, — ты либо глупец, либо ничего не знаешь об этой стране. Тоже, говоришь мне о страхе перед богами и о том, чтобы бежать их гнева? Мы, киклопы, нисколько не заботимся о Зевсе или о ком-либо из ваших блаженных богов, ибо мы куда сильнее их. Я не пощажу ни тебя, ни твоих товарищей из почтения к Зевсу, разве что сам буду к тому расположен. А теперь скажи мне, где ты привязал свой корабль, когда сошёл на берег. За мысом или он стоит прямо у берега?»
Он сказал это, чтобы выведать у меня правду, но я был слишком хитёр, чтобы попасться так, и ответил ложью. «Посейдон, — сказал я, — бросил мой корабль на скалы на дальнем краю вашей страны и разбил его. Нас пригнало на них из открытого моря, но я и те, кто со мной, спаслись из пасти смерти».
Жестокий злодей не удостоил меня ни словом в ответ, но внезапно схватил разом двоих моих людей и швырнул их оземь, словно щенят. Их мозг разбрызгался по земле, и земля стала мокрой от их крови. Затем он разорвал их на куски и поужинал ими. Он пожрал их, как лев в пустыне, — мясо, кости, мозг и внутренности, — не оставив ничего несъеденным. Мы же плакали и воздевали руки к небу, видя такое ужасное зрелище, ибо не знали, что ещё делать; а киклоп, наполнив своё огромное брюхо и запив свой ужин из человечьего мяса глотком цельного молока, растянулся во весь рост на земле среди своих овец и заснул. Сперва я хотел схватить меч, обнажить его и вонзить ему в утробу, но рассудил, что если сделаю это, то все мы наверняка погибнем, ибо нам ни за что не сдвинуть камня, которым чудовище заложило вход. И так мы оставались на месте, рыдая и вздыхая, пока не настало утро.
Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, он снова развёл огонь, подоил своих коз и овец, всех как следует, а потом подпустил к каждой её детёныша; покончив со всей своей работой, он схватил ещё двоих моих людей и начал есть их на завтрак. Вскоре он с величайшей лёгкостью отвалил камень от входа и выгнал своих овец, но тотчас же снова привалил его — так же легко, как если бы просто захлопывал крышку колчана, полного стрел. Сделав это, он закричал и заулюлюкал: «Кыш, кыш!» — гоня своих овец на гору; а я остался замышлять, как бы мне отомстить и покрыть себя славой.
В конце концов я счёл, что лучше всего поступить так: у киклопа была огромная дубина, лежавшая возле одного из овечьих загонов; она была из сырой маслины, и он срубил её, чтобы сделать себе посох, как только она высохнет. Она была так громадна, что мы могли сравнить её лишь с мачтой двадцативёсельного грузового судна большой вместимости, способного выходить в открытое море. Я подошёл к этой дубине и отрубил от неё около шести футов; затем я отдал этот обрубок людям и велел им ровно обтесать его с одного конца, что они и сделали, а под конец я сам заострил его, обжигая конец на огне, чтобы он стал твёрже. Сделав это, я спрятал его под навозом, что валялся по всей пещере, и велел людям бросить жребий, кому из них отважиться вместе со мной поднять кол и вонзить его чудовищу в глаз, пока оно спит. Жребий пал на тех самых четверых, которых я бы и сам выбрал, а пятым был я. Вечером злодей вернулся с пастбища и загнал свои стада в пещеру — на этот раз загнал всех внутрь, не оставив ни одного во дворах; верно, нашла на него какая-то прихоть или некий бог надоумил его так сделать. Привалив камень на место ко входу, он сел, подоил своих овец и коз, всех как следует, а потом подпустил к каждой её детёныша; покончив со всей этой работой, он схватил ещё двоих моих людей и поужинал ими. Тогда я подошёл к нему, держа в руках плющевую чашу с чёрным вином:
«Послушай, киклоп, — сказал я, — ты съел много человечьего мяса, так возьми и выпей вина, чтобы узнать, какой напиток был у нас на корабле. Я нёс его тебе как возлияние в надежде, что ты сжалишься надо мной и поможешь мне на пути домой, а ты только и делаешь, что неистовствуешь и бесчинствуешь самым нестерпимым образом. Постыдился бы; как можешь ты ждать, что люди станут приходить к тебе, если ты так с ними обходишься?»
Тогда он взял чашу и выпил. Вкус вина так ему понравился, что он попросил у меня ещё чашу. «Будь так добр, — сказал он, — дай мне ещё и скажи мне тотчас своё имя. Я хочу сделать тебе подарок, которому ты будешь рад. Есть вино и в нашей стране, ибо почва наша растит виноград, а солнце его зрелит, но это пьётся, как нектар и амброзия вместе».
Тогда я дал ему ещё; трижды наполнял я ему чашу, и трижды он осушал её, не думая и не остерегаясь; а когда я увидел, что вино ударило ему в голову, я сказал ему как можно убедительнее: «Киклоп, ты спрашиваешь моё имя, и я скажу его тебе; так дай же мне подарок, который ты обещал; имя моё — Никто; так всегда звали меня отец, мать и друзья».
Но жестокий злодей сказал: «Тогда я съем всех товарищей Никто прежде самого Никто, а Никто оставлю напоследок. Вот какой подарок я ему сделаю».
Говоря это, он пошатнулся и рухнул навзничь на землю. Его толстая шея тяжело запрокинулась, и глубокий сон овладел им. Вскоре ему стало дурно, и он изверг и вино, и куски человечьего мяса, которыми объелся, ибо был сильно пьян. Тогда я сунул бревно глубоко в угли, чтобы раскалить его, и ободрял своих людей, чтобы никто из них не пал духом. Когда дерево, хоть и сырое, готово было вспыхнуть, я вытащил его из огня, пышущее жаром, и мои люди собрались вокруг меня, ибо небо наполнило их сердца отвагой. Мы вонзили острый конец бревна чудовищу в глаз, и, налегая на него всей своей тяжестью, я всё вертел и вертел его, как если бы сверлил дыру в корабельной доске буравом, который двое людей с колесом и ремнём могут вращать сколько угодно. Так и мы вбуравливали раскалённое докрасна бревно ему в глаз, пока кипящая кровь не забурлила вокруг него, когда мы вертели его, так что пар от горящего глазного яблока опалил ему веки и брови, а корни глаза затрещали в огне. Как кузнец окунает топор или секиру в холодную воду, чтобы закалить их, — ибо это и придаёт железу крепость, — и вода громко шипит, так шипел глаз киклопа вокруг масличного бревна, и от его ужасных воплей вновь и вновь гудела пещера. Мы в страхе разбежались, а он вырвал из глаза бревно, всё вымазанное кровью, и в исступлении ярости и боли отшвырнул его от себя, громко взывая к другим киклопам, что жили на голых мысах неподалёку от него; и они, услышав его крик, сбежались со всех сторон к его пещере и спрашивали, что с ним случилось.
«Что с тобой, Полифем, — говорили они, — что ты так шумишь, нарушая тишину ночи и не давая нам спать? Ведь никто же не угоняет твоих овец? Ведь никто же не пытается убить тебя хитростью или силой?»
Но Полифем закричал им изнутри пещеры: «Никто убивает меня хитростью; никто не убивает меня силой».
«Ну, если никто на тебя не нападает, — сказали они, — значит, ты болен; когда Зевс насылает на людей болезнь, тут ничем не помочь, и лучше тебе помолиться отцу твоему Посейдону».
Затем они ушли, а я в душе смеялся над удачей своей хитрой уловки; киклоп же, стеная и корчась от боли, шарил руками, пока не нашёл камень и не отвалил его от входа; затем он сел в проходе и протянул перед собой руки, чтобы поймать любого, кто станет выходить вместе с овцами, ибо думал, что я буду настолько глуп, чтобы на это решиться.
Я же всё ломал голову, как бы мне лучше спасти свою жизнь и жизнь моих товарищей; я замышлял и замышлял, как тот, кто знает, что от этого зависит его жизнь, ибо опасность была очень велика. В конце концов я счёл, что лучше всего будет такой замысел: бараны были рослые и носили тяжёлое чёрное руно, и я бесшумно связал их по трое прутьями, на которых обычно спало злое чудовище. Под средним бараном должен был висеть человек, а два крайних — прикрывать его, так что на каждого человека приходилось по три барана. Что до меня самого, то там был баран лучше всех прочих, и я ухватил его за спину, укрылся в густой шерсти у него под брюхом и терпеливо висел, держась за руно, лицом вверх, всё время крепко за него цепляясь.
Так мы ждали в великом страхе, пока не настало утро; а когда явилась дитя утра, розовоперстая Эос, бараны поспешили на пастбище, а овцы остались блеять у загонов, ожидая дойки, ибо вымя у них готово было лопнуть; хозяин же их, несмотря на всю свою боль, ощупывал спины всех баранов, пока они стояли прямо, но не был настолько смышлён, чтобы догадаться, что люди у них под брюхом. Когда баран выходил последним, отяжелевший от своего руна и от веса хитроумного меня, Полифем ухватил его и сказал:
«Добрый мой баран, отчего ты нынче утром последним покидаешь мою пещеру? Не в твоём обычае пропускать овец вперёд; ты бегом ведёшь всё стадо, на цветущий ли луг или к журчащему источнику, и первым возвращаешься домой ввечеру; а теперь плетёшься позади всех. Не оттого ли, что знаешь, что господин твой лишился глаза, и печалишься, что этот злой Никто со своей мерзкой шайкой одолел его, пьяного, и ослепил? Но я ещё лишу его жизни. Если бы ты мог понимать и говорить, ты сказал бы мне, где прячется негодяй, и я размозжил бы ему голову о землю, так что мозги его разлетелись бы по всей пещере. Так получил бы я хоть какое-то удовлетворение за зло, что причинил мне этот никчёмный Никто».
Говоря это, он выпустил барана наружу, а когда мы немного отошли от пещеры и дворов, я первым выбрался из-под брюха барана, а затем освободил товарищей; а овец, весьма жирных, мы, всё время направляя их куда надо, сумели пригнать вниз к кораблю. Команда очень обрадовалась, увидев тех из нас, кто избежал смерти, но оплакивала других, которых убил киклоп. Однако я кивками и хмурым взглядом дал им знак унять плач и велел тотчас погрузить всех овец на борт и выйти в море; и они взошли на корабль, сели по местам и ударили вёслами по седому морю. Затем, отойдя настолько, насколько мог достать мой голос, я стал насмехаться над киклопом.
«Киклоп, — сказал я, — тебе следовало получше примериться к своему противнику, прежде чем пожирать его товарищей в своей пещере. Негодяй, пожирать гостей в собственном доме? Мог бы знать, что грех твой настигнет тебя, и вот теперь Зевс и прочие боги покарали тебя».
Слушая меня, он ярился всё сильнее и сильнее, и он оторвал вершину высокой горы и швырнул её прямо перед моим кораблём, так что она едва не задела конец кормила. Море содрогнулось, когда скала упала в него, и поднятая ею волна отбросила нас назад к материку и погнала к берегу. Но я схватил длинный шест и отталкивал корабль, кивками давая знак своим людям, чтобы они гребли, спасая жизнь, и они налегли на вёсла изо всех сил. Когда мы отошли вдвое дальше прежнего, я хотел было снова насмехаться над киклопом, но люди просили и молили меня придержать язык.
«Не будь же так безумен, — восклицали они, — чтобы ещё больше дразнить это дикое созданье; он уже бросил в нас одну скалу, которая отогнала нас обратно к материку, и мы уж думали, что пришла наша смерть; услышь он тогда ещё хоть звук голосов, он размозжил бы нам головы и разбил бы в щепы корабельные брёвна острыми скалами, которые швырнул бы в нас, ибо он может бросать их далеко».
Но я не послушал их и в гневе прокричал ему: «Киклоп, если кто спросит тебя, кто выколол тебе глаз и испортил твою красоту, скажи, что это был доблестный воин Одиссей, сын Лаэрта, что живёт на Итаке».
На это он застонал и вскричал: «Увы, увы, так сбывается старое пророчество обо мне. Был здесь некогда прорицатель, муж и храбрый, и высокого роста, Телем, сын Еврима, превосходный провидец, который прорицал киклопам, пока не состарился; он сказал мне, что всё это однажды случится со мной, и сказал, что я лишусь зрения от руки Одиссея. Я всё время ожидал кого-то величественного видом и сверхчеловеческой силы, а он оказался маленьким ничтожным хиляком, который сумел ослепить мой глаз, воспользовавшись тем, что я был пьян; так подойди же сюда, Одиссей, чтобы я сделал тебе подарки в знак гостеприимства и упросил Посейдона помочь тебе в пути, — ибо Посейдон и я — отец и сын. Он, если захочет, исцелит меня, а этого не может никто другой, ни бог, ни человек».
Тогда я сказал: «Хотел бы я быть так же уверен, что убью тебя насмерть и отправлю в дом Аида, как уверен в том, что и Посейдону не под силу вылечить этот твой глаз».
На это он воздел руки к небесному своду и стал молиться, говоря: «Услышь меня, великий Посейдон; если я поистине твой родной сын, сделай так, чтобы Одиссей никогда не достиг живым своего дома; а если уж ему суждено вернуться наконец к своим, пусть вернётся поздно и в жалком положении, потеряв всех своих людей, — пусть достигнет дома на чужом корабле и найдёт беду в своём доме».
Так он молился, и Посейдон услышал его молитву. Затем он поднял скалу гораздо больше первой, раскачал её над головой и метнул с чудовищной силой. Она упала чуть-чуть не долетев до корабля, но едва не задела конец кормила. Море содрогнулось, когда скала упала в него, и поднятая ею волна погнала нас вперёд, к берегу острова.
Когда мы наконец достигли острова, где оставили остальные наши корабли, мы нашли товарищей оплакивающими нас и с тревогой ожидающими нашего возвращения. Мы вытащили наше судно на песок и сошли с него на морской берег; мы выгрузили также овец киклопа и поделили их между собой по справедливости, чтобы ни у кого не было повода жаловаться. А барана товарищи согласились отдать мне сверх доли; и я принёс его в жертву на морском берегу и сжёг его бедра Зевсу, владыке всего. Но он не внял моей жертве и думал лишь о том, как погубить и мои корабли, и моих товарищей.
Так весь долгий день до самого захода солнца мы вволю пировали, насыщаясь мясом и питьём, а когда солнце зашло и стемнело, мы расположились на ночлег на взморье. Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, я велел своим людям взойти на борт и отвязать причальные канаты. Тогда они сели по местам и ударили вёслами по седому морю; и мы поплыли дальше со скорбью в сердце, но радуясь, что избежали смерти, хоть и потеряли товарищей.