Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, Алкиной и Одиссей оба встали, и Алкиной повёл его к месту собраний феаков, что было близ кораблей. Придя туда, они сели рядом на скамью из гладкого камня, а Афина приняла образ одного из слуг Алкиноя и пошла по городу, чтобы помочь Одиссею вернуться домой. Она подходила к гражданам, к каждому по отдельности, и говорила: «Старейшины и городские советники феаков, идите все на собрание и послушайте чужеземца, который только что прибыл из долгого плавания в дом царя Алкиноя; он подобен бессмертному богу».
Этими словами она пробудила во всех желание прийти, и они стекались на собрание, пока и сиденья, и места для стоящих не переполнились. Каждый был поражён видом Одиссея, ибо Афина украсила его голову и плечи, сделав его выше и крепче, чем он был на самом деле, чтобы он произвёл на феаков благоприятное впечатление как человек весьма замечательный и с честью вышел из многих состязаний в ловкости, на которые они его вызовут. Потом, когда они собрались, заговорил Алкиной:
— Выслушайте меня, — сказал он, — старейшины и городские советники феаков, чтобы я мог сказать то, что у меня на уме. Этот чужеземец, кто бы он ни был, нашёл дорогу в мой дом откуда-то, с Востока или с Запада. Ему нужны провожатые, и он желает, чтобы дело было решено. Так приготовим же их для него, как делали мы это для других до него; право, никто из тех, кто когда-либо приходил в мой дом, не мог пожаловаться, что я недостаточно скоро отправил его в путь. Спустим на море корабль — такой, что ещё ни разу не ходил в плавание, — и посадим на него пятьдесят два самых проворных наших молодых моряка. Потом, когда вы закрепите вёсла, каждый у своей скамьи, оставьте корабль и приходите в мой дом готовить пир. Я снабжу вас всем. Эти распоряжения я даю юношам, которые составят команду, а что до вас, старейшины и городские советники, вы вместе со мной будете принимать нашего гостя в галереях. Я не приму никаких отговорок, и пусть придёт Демодок петь нам; ибо нет певца, подобного ему, о чём бы он ни вздумал петь.
Тогда Алкиной пошёл впереди, а остальные последовали за ним, слуга же пошёл за Демодоком. Пятьдесят два отборных гребца отправились на берег моря, как им было велено, и, придя туда, спустили корабль на воду, поставили на нём мачту и паруса, привязали вёсла к уключинам кручёными ремнями, всё как подобает, и подняли вверх белые паруса. Они поставили корабль на якорь немного поодаль от берега, а потом сошли на сушу и пошли к дому царя Алкиноя. Службы, дворы и все пределы дома наполнились толпами людей во множестве, и старых, и молодых; и Алкиной заколол для них дюжину овец, восемь откормленных свиней и двух быков. Их освежевали и разделали, чтобы приготовить великолепный пир.
Вскоре слуга ввёл славного певца Демодока, которого муза горячо любила, но дала ему и добро, и зло, ибо, наделив его божественным даром песни, она отняла у него зрение. Понтоной поставил для него кресло среди гостей, прислонив его к опорной колонне. Он повесил для него лиру на колышек над его головой и показал, где ему нащупать её руками. Он поставил также рядом с ним красивый стол с корзиной снеди и чашу вина, из которой он мог пить, когда пожелает.
Тогда гости протянули руки к добрым яствам, что стояли перед ними, но как только они вдоволь наелись и напились, муза вдохновила Демодока воспеть подвиги героев, и в особенности дело, о котором тогда говорили все люди, а именно ссору между Одиссеем и Ахиллесом и гневные слова, которыми они осыпали друг друга, сидя вместе на пиру. Агамемнон же радовался, слыша, как ссорятся между собою его вожди, ибо Аполлон предсказал ему это в Пифо, когда он переступил каменный порог, чтобы вопросить оракула. Здесь было начало зла, которое по воле Зевса обрушилось и на данайцев, и на троянцев.
Так пел певец, а Одиссей натянул свой пурпурный плащ на голову и закрыл лицо, ибо ему было стыдно, чтобы феаки увидели, что он плачет. Когда певец перестал петь, он отёр слёзы с глаз, открыл лицо и, взяв свою чашу, совершил возлияние богам; но когда феаки стали упрашивать Демодока петь дальше, ибо они наслаждались его песнями, Одиссей снова натянул плащ на голову и горько заплакал. Никто не заметил его горя, кроме Алкиноя, который сидел рядом с ним и слышал тяжкие вздохи, вырывавшиеся у него из груди. И он тотчас сказал: «Старейшины и городские советники феаков, довольно с нас теперь и пира, и песен, что подобает ему сопутствовать; перейдём же к атлетическим играм, чтобы наш гость, вернувшись домой, мог рассказать своим друзьям, насколько мы превосходим все другие народы как кулачные бойцы, борцы, прыгуны и бегуны».
С этими словами он пошёл впереди, а остальные последовали за ним. Слуга повесил лиру Демодока на её колышек, вывел его из галереи и направил его той же дорогой, по которой шли все первые люди среди феаков смотреть игры; за ними последовала толпа в несколько тысяч человек, и было много превосходных состязателей за все награды. Акроней, Окиал, Элатрей, Навтей, Примней, Анхиал, Эретмей, Понтей, Прорей, Фоон, Анабесиней и Амфиал, сын Полинея, сына Тектона. Был там также Евриал, сын Навбола, подобный самому Аресу, — самый красивый человек среди феаков после Лаодаманта. Состязались также три сына Алкиноя: Лаодамант, Галий и Клитоней.
Первым был бег. Им отмерили поприще от начального столба, и они подняли пыль на равнине, когда все разом понеслись вперёд. Клитоней пришёл первым, далеко опередив других; он оставил всех позади на длину борозды, какую пара мулов может пропахать на паровом поле. Затем они обратились к тягостному искусству борьбы, и здесь лучшим оказался Евриал. Амфиал превзошёл всех прочих в прыжках, а в метании диска никто не мог сравниться с Элатреем. Сын Алкиноя Лаодамант был лучшим кулачным бойцом, и это он вскоре сказал, когда все натешились играми: «Спросим чужеземца, не искусен ли он в каком-нибудь из этих состязаний; он, кажется, весьма могуче сложён; бёдра, икры, руки и шея у него изумительной силы, и он вовсе не стар, но в последнее время он много претерпел, а ничто так не губит человека, как море, как бы силён он ни был».
— Ты совершенно прав, Лаодамант, — отвечал Евриал, — подойди к своему гостю и сам поговори с ним об этом.
Услышав это, Лаодамант пробрался на середину толпы и сказал Одиссею: «Надеюсь, господин, ты примешь участие в каком-нибудь из наших состязаний, если ты искусен в каком-либо из них, — а ты, должно быть, уже не раз выступал во многих. Ничто не приносит человеку столько чести во всю его жизнь, как если он покажет себя настоящим мужем руками и ногами. Попытай же силы в чём-нибудь и изгони всякую печаль из своего сердца. Твоё возвращение домой не задержится надолго, ибо корабль уже спущен на воду и команда набрана».
Одиссей отвечал: «Лаодамант, зачем ты так насмехаешься надо мной? Мысли мои заняты скорее заботами, чем состязаниями; я прошёл через бесчисленные беды и пришёл теперь к вам как молящий, прося вашего царя и народ помочь мне вернуться домой».
Тогда Евриал открыто поносил его и сказал: «Я понимаю, стало быть, что ты неискусен ни в одном из многих состязаний, которыми обычно услаждаются люди. Верно, ты один из тех алчных торговцев, что плавают на кораблях как начальники или купцы и думают лишь о своих грузах туда и обратно. Не видно, чтобы в тебе было много от атлета».
— Стыдись, господин, — гневно отвечал Одиссей, — ты наглец; поистине верно, что боги не одаряют всех людей одинаково речью, обликом и разумением. Один человек может быть невзрачен с виду, но небо украсило его таким даром слова, что он очаровывает всякого, кто его видит; его медоточивая сдержанность увлекает слушателей, так что он первенствует во всех собраниях себе подобных, и куда бы он ни пошёл, на него смотрят с почтением. Другой может быть прекрасен, как бог, но красота его не увенчана благоразумием. Таков твой случай. Ни один бог не мог бы создать молодца лучше тебя видом, но ты глупец. Твои необдуманные речи привели меня в великий гнев, и ты сильно ошибаешься, ибо я преуспеваю во многих атлетических упражнениях; право, пока у меня были молодость и сила, я был среди первых атлетов своего времени. Теперь же я изнурён трудами и горем, ибо много претерпел и на поле битвы, и на волнах утомительного моря; и всё же, несмотря на всё это, я выйду состязаться, ибо твои насмешки задели меня за живое.
И он поспешно вышел, даже не сняв плаща, и схватил диск, больший, массивнее и гораздо тяжелее тех, какими пользовались феаки, когда метали диск между собой. Потом, откинув его назад, он метнул его мощной рукой, и диск при этом загудел в воздухе. Феаки пригнулись под свистом его полёта, когда он плавно понёсся из его руки и пролетел дальше всех отметин, сделанных до того. Афина в образе мужа подошла и отметила место, куда он упал. «Слепой, господин, — сказала она, — легко нашёл бы твою отметину ощупью, — так далеко она впереди всех прочих. Можешь быть спокоен насчёт этого состязания, ибо ни один феак не сможет даже приблизиться к такому броску, как твой».
Одиссей обрадовался, найдя друга среди зрителей, и потому заговорил приветливее. «Юноши, — сказал он, — догоните этот бросок, если можете, и я брошу другой диск, такой же тяжёлый или даже тяжелее. Если кто хочет со мной схватиться, пусть выходит, ибо я сильно разгневан; я буду биться на кулаках, бороться или бежать — мне всё равно что — с любым из вас, кроме Лаодаманта, но не с ним, потому что я его гость, а нельзя состязаться со своим личным другом. По крайней мере, я не считаю благоразумным или разумным, чтобы гость вызывал семью своего хозяина на какое бы то ни было состязание, особенно когда он в чужой стране. Поступив так, он выбьет почву у себя из-под ног; но ни для кого другого я не делаю исключения, ибо хочу решить дело и узнать, кто из нас лучший. Я искусен во всяком роде атлетических упражнений, какие известны среди людей. Я превосходный стрелок из лука. В битве я всегда первым сражаю человека своей стрелой, сколько бы других ни целились в него рядом со мной. Лишь Филоктет стрелял лучше меня, когда мы, ахейцы, стояли под Троей и упражнялись. Я далеко превосхожу всех прочих во всём мире из тех, кто ещё ест хлеб на лице земли, но я не хотел бы состязаться в стрельбе с могучими мертвецами, такими как Геракл или Эврит Эхалийский, — с людьми, которые могли состязаться в стрельбе с самими богами. Так, собственно, и нашёл Эврит безвременную кончину, ибо Аполлон разгневался на него и убил его за то, что тот вызвал его состязаться в стрельбе. Я могу метнуть дротик дальше, чем кто-либо другой может пустить стрелу. Только в беге, боюсь, кое-кто из феаков мог бы меня одолеть, ибо на море я был сильно изнурён; припасы мои истощились, и потому я всё ещё слаб».
Все молчали, кроме царя Алкиноя, который начал так: «Господин, мы с большим удовольствием выслушали всё, что ты нам сказал, из чего я понимаю, что ты желаешь показать свою доблесть, будучи недоволен некоторыми дерзкими речами, обращёнными к тебе одним из наших атлетов, — речами, которых никогда не произнёс бы тот, кто умеет говорить пристойно. Надеюсь, ты уразумеешь мою мысль и объяснишь любому из твоих знатных людей, который будет обедать с тобою и твоею семьёй, когда ты вернёшься домой, что у нас наследственная склонность ко всякого рода искусствам. Мы не особенно славимся ни кулачным боем, ни борьбой, но мы необычайно быстры на ногу и превосходные мореходы. Мы чрезвычайно любим добрые обеды, музыку и пляски; любим также частую смену белья, тёплые бани и хорошие постели, и потому теперь, прошу, пусть те из вас, кто лучше всех пляшет, примутся плясать, чтобы наш гость, вернувшись домой, мог рассказать своим друзьям, насколько мы превосходим все другие народы как мореходы, бегуны, плясуны и певцы. Демодок оставил свою лиру в моём доме, так пусть кто-нибудь из вас сбегает и принесёт её ему».
Тогда слуга поспешил принести лиру из дома царя, а девять мужей, избранных распорядителями, выступили вперёд. Их делом было управлять всем, что касалось игр, и они выровняли землю и отметили широкое место для плясунов. Вскоре слуга вернулся с лирой Демодока, и тот занял место посреди них, после чего лучшие молодые плясуны в городе принялись так проворно притопывать и кружиться, что Одиссей восхищался весёлым мельканием их ног.
Между тем певец начал воспевать любовь Ареса и Афродиты и то, как они впервые завели свою связь в доме Гефеста. Арес сделал Афродите много подарков и осквернил брачное ложе царя Гефеста, и потому Гелиос, видевший, что они делают, рассказал об этом Гефесту. Гефест сильно разгневался, услышав такую ужасную весть, и пошёл в свою кузницу, замышляя недоброе, установил на место свою великую наковальню и начал ковать цепи, которых никто не мог бы ни развязать, ни разорвать, чтобы они оставались там, на том месте. Закончив свою западню, он пошёл в спальню и обвил столбы ложа цепями, словно паутиной; многие он также спустил с большой балки потолка. Даже бог не мог бы их увидеть, так тонки и искусны они были. Как только он раскинул цепи по всему ложу, он сделал вид, будто отправляется на прекрасный Лемнос, который из всех мест на свете был ему всего милее. Но Арес не дремал на страже и, как только увидел, что тот ушёл, поспешил к нему в дом, сгорая любовью к Афродите.
А Афродита как раз вернулась от своего отца Зевса и собиралась сесть, когда Арес вошёл в дом и сказал, взяв её руку в свою: «Пойдём на ложе Гефеста: его нет дома, он ушёл на Лемнос к синтийцам, чья речь варварская».
Она была вовсе не прочь, и они пошли на ложе отдохнуть, и тут их опутали сети, которые раскинул для них хитроумный Гефест, и они не могли ни встать, ни пошевелить ни рукой, ни ногой, но слишком поздно поняли, что попали в ловушку. Тогда к ним подошёл Гефест, ибо он повернул назад, не дойдя до Лемноса, когда его соглядатай Гелиос рассказал ему, что происходит. Он был в неистовой ярости и стоял в преддверии, поднимая страшный шум, взывая ко всем богам.
— Отец Зевс, — воскликнул он, — и все вы, прочие блаженные боги, живущие вечно, придите сюда и поглядите на смешное и позорное зрелище, которое я вам покажу. Дочь Зевса Афродита вечно бесчестит меня за то, что я хромой. Она влюблена в Ареса, который красив и статен, тогда как я калека, — но в этом виноваты мои родители, а не я; им вовсе не следовало меня рождать. Придите и посмотрите на эту парочку, спящую вместе на моём ложе. Меня приводит в ярость глядеть на них. Они очень любят друг друга, но не думаю, что они станут лежать там дольше, чем придётся, и не думаю, чтобы они много спали; однако там они и останутся, пока её отец не вернёт мне ту сумму, что я дал ему за его негодницу-дочь, которая красива, да нечестна.
Тогда боги собрались к дому Гефеста. Пришёл Посейдон, объемлющий землю, и Гермес, податель удачи, и царь Аполлон, но богини все остались дома от стыда. Тогда податели всех благ встали в дверях, и блаженные боги разразились неугасимым смехом, видя, как хитёр оказался Гефест, и тут один оборачивался к соседу, говоря:
— Злые дела не идут впрок, и слабый посрамляет сильного. Смотри, как хромоногий Гефест, хоть он и хромой, поймал Ареса, быстрейшего бога на небе; и теперь Аресу придётся заплатить тяжкую пеню.
Так они беседовали, а царь Аполлон сказал Гермесу: «Вестник Гермес, податель благ, тебе ведь было бы всё равно, как крепки цепи, не так ли, если бы ты мог возлечь с Афродитой?»
— Царь Аполлон, — отвечал Гермес, — я бы только того и желал, чтобы мне выпал такой случай, пусть бы цепей было втрое больше, — и пусть бы вы все глядели, боги и богини, а я бы возлёг с нею, если бы мог.
Бессмертные боги расхохотались, услышав его, но Посейдон принял всё это всерьёз и всё умолял Гефеста снова освободить Ареса. «Отпусти его, — восклицал он, — и я ручаюсь, как ты того требуешь, что он заплатит тебе всю пеню, какая почитается справедливой среди бессмертных богов».
— Не проси меня об этом, — отвечал Гефест, — порука дурного человека — дурной залог; каким средством мог бы я взыскать с тебя, если бы Арес ушёл и оставил свои долги вместе со своими цепями?
— Гефест, — сказал Посейдон, — если Арес уйдёт, не заплатив пени, я заплачу тебе сам. И Гефест ответил: «В таком случае я не могу и не должен тебе отказать».
Тогда он развязал путы, что держали их, и как только они освободились, они пустились наутёк: Арес во Фракию, а смехолюбивая Афродита на Кипр и в Пафос, где её роща и алтарь, благоухающий от всесожжений. Здесь хариты омыли её и умастили амброзийным маслом, каким пользуются бессмертные боги, и облекли её в одеяние самой пленительной красоты.
Так пел певец, и Одиссей, и мореходы-феаки наслаждались, слушая его.
Потом Алкиной велел Лаодаманту и Галию плясать одним, ибо никто не мог с ними состязаться. И вот они взяли красный мяч, который сделал для них Полиб, и один из них, изогнувшись назад, подбрасывал его к облакам, а другой подпрыгивал с земли и с лёгкостью ловил его, прежде чем тот упадёт. Окончив подбрасывать мяч прямо вверх, они начали плясать и в то же время всё перебрасывали его друг другу туда и обратно, а все юноши в кругу рукоплескали и громко топали ногами. Тогда Одиссей сказал:
— Царь Алкиной, ты сказал, что твой народ — самые проворные плясуны на свете, и поистине они это доказали. Я был изумлён, глядя на них.
Царь был этим восхищён и воскликнул, обращаясь к феакам: «Старейшины и городские советники, наш гость, кажется, человек необычайного разумения; дадим же ему такое доказательство нашего гостеприимства, какого он может по праву ожидать. Среди вас двенадцать первых мужей, а считая меня, тринадцать; дайте каждый из вас чистый плащ, рубаху и талант чистого золота; поднесём ему всё это разом, чтобы он мог поужинать с лёгким сердцем. Что до Евриала, то ему придётся торжественно извиниться и тоже сделать подарок, ибо он был груб».
Так он сказал. Все прочие одобрили его речь и послали слуг принести подарки. Тогда Евриал сказал: «Царь Алкиной, я дам чужеземцу всякое удовлетворение, какого ты требуешь. Пусть он возьмёт мой меч, весь медный, кроме рукояти, которая серебряная. Я дам ему также ножны из свежераспиленной слоновой кости, в которые он входит. Он будет для него многого стоить».
С этими словами он вложил меч в руки Одиссея и сказал: «Удачи тебе, отец-странник; если было сказано что-нибудь худое, пусть ветры унесут это прочь, и да дарует тебе небо благополучное возвращение, ибо, как я понимаю, ты давно уже вдали от дома и перенёс много лишений».
На что Одиссей ответил: «Удачи и тебе, друг мой, и да даруют тебе боги всякое счастье. Надеюсь, ты не пожалеешь о мече, который дал мне вместе со своим извинением».
С этими словами он перекинул меч через плечо, а к закату начали появляться дары: слуги дарителей несли их один за другим в дом царя Алкиноя; там их принимали его сыновья и отдавали на попечение матери. Тогда Алкиной повёл всех в дом и пригласил гостей садиться.
— Жена, — сказал он, обратившись к царице Арете, — пойди принеси лучший ларь, какой у нас есть, и положи в него чистый плащ и хитон. Да поставь на огонь медный котёл и нагрей воды: наш гость примет тёплую ванну; позаботься также, чтобы бережно уложили дары, что поднесли ему благородные феаки; так ему приятнее будет и ужин, и пение, которое последует за ним. Я же сам дам ему этот золотой кубок — искуснейшей работы, — чтобы он вспоминал меня всю свою жизнь всякий раз, как будет совершать возлияние Зевсу или иному из богов.
Тогда Арета велела служанкам как можно скорее поставить на огонь большой треножник, и они поставили треножник, полный воды для омовения, на ясный огонь; они подбрасывали хворост, чтобы пламя разгорелось, и вода согрелась, пока огонь лизал чрево треножника. Тем временем Арета принесла из своей комнаты великолепный ларь и уложила в него все прекрасные дары — золото и одежды, — которые принесли феаки. Напоследок она добавила плащ и добрый хитон от Алкиноя и сказала Одиссею:
— Сам присмотри за крышкой и сразу же обвяжи всё покрепче, чтобы никто не обокрал тебя в пути, когда ты будешь спать на корабле.
Услышав это, Одиссей закрыл ларь крышкой и завязал его узлом, которому научила его Кирка. Едва он это сделал, как старшая служанка позвала его в купальню омыться. Он был очень рад тёплой ванне, ибо никто не ухаживал за ним с тех пор, как он покинул дом Калипсо, которая, пока он оставался у неё, заботилась о нём так, словно он был богом. Когда служанки омыли его, умастили маслом и дали ему чистый плащ и хитон, он вышел из купальни и присоединился к гостям, сидевшим за вином. Прекрасная Навсикая стояла у одного из столбов, поддерживавших кровлю галереи, и любовалась им, когда он проходил мимо. — Прощай, чужестранец, — сказала она, — не забывай меня, когда снова будешь в безопасности дома, ибо прежде всего мне ты обязан выкупом за спасение своей жизни.
И Одиссей сказал: «Навсикая, дочь великого Алкиноя, пусть Зевс, могучий супруг Геры, даст мне достичь моего дома; тогда я буду благословлять тебя как ангела-хранителя все мои дни, ибо это ты спасла меня».
Сказав это, он сел рядом с Алкиноем. Затем подали ужин и смешали вино для питья. Глашатай ввёл любимого певца Демодока и усадил его посреди собравшихся, у одного из столбов, поддерживавших галерею, чтобы он мог к нему прислониться. Тогда Одиссей отрезал кусок жареной свинины с изрядным жиром (ибо на окороке его оставалось вдоволь) и сказал слуге: «Отнеси этот кусок свинины Демодоку и скажи, чтобы он его съел; какую бы боль ни причиняли мне его песни, я всё же почту его; певцы в чести и почёте по всему свету, ибо муза учит их песням и любит их».
Слуга отнёс свинину в пальцах Демодоку, тот принял её и очень обрадовался. Тогда они протянули руки к яствам, что были перед ними, и как только утолили голод и жажду, Одиссей сказал Демодоку: «Демодок, нет на свете никого, кем бы я восхищался больше, чем тобой. Ты, верно, учился у Музы, дочери Зевса, и у Аполлона — так точно поёшь ты о возвращении ахейцев со всеми их страданиями и приключениями. Если ты не был там сам, то, верно, слышал всё от кого-то, кто был. Теперь же перемени свою песню и поведай нам о деревянном коне, которого Эпей построил с помощью Афины и которого Одиссей хитростью ввёл в крепость Трои, наполнив его мужами, что впоследствии разорили город. Если ты споёшь это сказание как должно, я расскажу всему миру, как щедро одарило тебя небо».
Вдохновлённый небом певец подхватил повесть с того места, где одни аргивяне подожгли свои шатры и отплыли, а другие, спрятавшись в коне, ждали вместе с Одиссеем на троянской площади собраний. Ибо троянцы сами втащили коня в свою крепость, и он стоял там, а они сидели вокруг него на совете и колебались между тремя мнениями, как им поступить. Одни хотели тут же разбить его; другие желали втащить его на вершину скалы, на которой стояла крепость, и сбросить в пропасть; а третьи стояли за то, чтобы оставить его как приношение и умилостивление богам. Так они в конце концов и решили, ибо город был обречён, приняв в себя того коня, в котором сидели все храбрейшие из аргивян, готовые принести троянцам смерть и гибель. Затем он спел, как сыны ахейцев вышли из коня и, вырвавшись из засады, разорили город. Он спел, как они рассыпались по городу туда и сюда и опустошали его, и как Одиссей, бушуя, словно Арес, пошёл вместе с Менелаем к дому Деифоба. Там бой кипел яростнее всего, но всё же с помощью Афины он победил.
Обо всём этом он поведал, а Одиссей, слушая его, был сражён скорбью, и щёки его были мокры от слёз. Он плакал, как плачет женщина, припав к телу мужа, павшего перед своим городом и народом, храбро сражаясь в защиту своего дома и детей. Она громко кричит и обвивает его руками, когда он лежит, задыхаясь и умирая, а враги бьют её сзади по спине и плечам и уводят в рабство, на жизнь, полную труда и скорби, и красота увядает на её щеках, — так же жалостно плакал Одиссей, но никто из присутствующих не заметил его слёз, кроме Алкиноя, который сидел рядом с ним и слышал рыдания и вздохи, что вырывались из его груди. Поэтому царь тотчас встал и сказал:
— Старейшины и советники феаков, пусть Демодок прервёт свою песню, ибо среди нас есть тот, кому она, видно, не по сердцу. С той минуты, как мы отужинали и Демодок начал петь, наш гость всё время стонет и сетует. Явно у него великое горе, так пусть певец перестанет, чтобы все мы веселились — и хозяева, и гость. Так будет гораздо приличнее, ибо всё это празднество, и проводы, и дары, что мы подносим ему с такой охотой, — всё это в его честь, а всякий, у кого есть хоть малая доля правого чувства, знает, что с гостем и молящим о защите следует обходиться, как с родным братом.
— Поэтому и ты, господин, со своей стороны не таись больше и не скрытничай в том, о чём я тебя спрошу; учтивее будет дать мне прямой ответ; скажи мне имя, которым звали тебя там, у вас, отец и мать и под которым тебя знали соседи и сограждане. Нет никого, ни богатого, ни бедного, кто был бы совсем без имени, ибо отцы и матери дают людям имена, как только те родятся. Скажи мне также свою страну, народ и город, чтобы наши корабли по тому направили свой замысел и доставили тебя туда. Ибо у феаков нет кормчих; у их судов нет кормил, как у других народов, но корабли сами понимают, о чём мы думаем и чего хотим; они знают все города и страны на всём свете и одинаково хорошо проходят по морю, даже когда оно покрыто мглой и тучами, так что нет опасности ни разбиться, ни потерпеть какой-либо вред. Всё же я помню, как отец мой говорил, что Посейдон гневается на нас за то, что мы слишком легко даём людям проводников. Он говорил, что однажды бог разобьёт наш корабль, когда тот будет возвращаться, проводив кого-нибудь, и погребёт наш город под высокой горой. Так говаривал мой отец, а исполнит ли бог свою угрозу или нет — это он решит сам.
— А теперь скажи мне, и скажи правду. Где ты скитался и по каким странам странствовал? Расскажи нам о самих народах и об их городах — какие были враждебны, дики и неотёсанны, а какие, напротив, гостеприимны и человеколюбивы. Скажи нам также, отчего ты так горюешь, слыша о возвращении аргивских данайцев из-под Трои. Всё это устроили боги и наслали на них беды, чтобы будущим поколениям было о чём петь. Не потерял ли ты под Троей какого-нибудь храброго родича своей жены — зятя или тестя, ближайших человеку родных после его собственной плоти и крови? или то был какой-нибудь храбрый и добросердечный товарищ — ведь добрый друг так же дорог человеку, как родной брат?