Так спал здесь Одиссей, одолённый сном и трудами; а Афина отправилась в страну и город феаков — народа, который некогда жил в прекрасном городе Гиперее, близ беззаконных киклопов. Киклопы же были сильнее их и грабили их, поэтому их царь Навсифой увёл их оттуда и поселил на Схерии, вдали от всех прочих людей. Он обнёс город стеной, построил дома и храмы и разделил земли между своим народом; но он умер и сошёл в дом Аида, и теперь царствовал Алкиной, чьи советы были внушены небом. В его-то дом и поспешила Афина, заботясь о возвращении Одиссея.
Она прямо направилась в прекрасно убранную спальню, где спала девушка, прелестная, как богиня, — Навсикая, дочь царя Алкиноя. Близ неё спали две служанки, обе очень миловидные, по одной с каждой стороны дверного проёма, закрытого хорошо сделанными двустворчатыми дверями. Афина приняла облик дочери славного морехода Диманта, которая была задушевной подругой Навсикаи и её ровесницей; затем, подойдя к ложу девушки, словно дуновение ветра, она склонилась над её головой и сказала:
— Навсикая, о чём только думала твоя мать, что у неё такая ленивая дочь? Вот одежды твои лежат все в беспорядке, а ведь ты вот-вот выйдешь замуж и должна не только сама быть хорошо одета, но и позаботиться о добрых одеждах для тех, кто будет тебя сопровождать. Так ты приобретёшь себе доброе имя, и отец с матерью будут гордиться тобою. Давай же сделаем завтра день стирки и выйдем на рассвете. Я приду и помогу тебе, чтобы у тебя как можно скорее всё было готово, ибо все лучшие юноши твоего народа сватаются к тебе, и недолго тебе ещё оставаться в девушках. Попроси же отца, чтобы на рассвете для нас приготовили повозку с мулами, чтобы отвезти покрывала, одеяния и пояса; и ты сможешь тоже ехать, а это будет куда приятнее для тебя, чем идти пешком, ибо водоёмы для стирки довольно далеко от города.
Сказав это, Афина удалилась на Олимп, который, как говорят, есть вечное жилище богов. Там не бушует ни один ветер, и не падают ни дождь, ни снег; но он пребывает в вечном сиянии солнца и в великом покое света, в котором блаженные боги озарены во веки веков. Туда-то и удалилась богиня, дав наставления девушке.
Вскоре настало утро и разбудило Навсикаю, и она стала дивиться своему сну; поэтому она пошла на другой конец дома, чтобы рассказать обо всём отцу и матери, и нашла их в их покое. Мать сидела у очага, пряла пурпурную пряжу, окружённая служанками, а отца ей случилось застать как раз тогда, когда он выходил на собрание городского совета, созванное феакийскими старейшинами. Она остановила его и сказала:
— Папенька, милый, не мог бы ты дать мне хорошую большую повозку? Я хочу отвезти всё наше грязное бельё к реке и выстирать его. Ты здесь первый человек, и потому только справедливо, чтобы у тебя был чистый хитон, когда ты ходишь на собрания совета. К тому же у тебя дома пять сыновей, двое из них женаты, а трое других — пригожие холостяки; ты знаешь, они всегда хотят, чтобы у них было чистое бельё, когда идут на пляски, а я обо всём этом подумала.
О своей собственной свадьбе она не сказала ни слова, ибо стеснялась, но отец понял и сказал: «Будут тебе мулы, милая, и всё прочее, чего захочешь. Ступай, а слуги приготовят тебе добрую крепкую повозку с кузовом, в котором поместятся все твои одежды».
И он отдал приказания слугам, а те выкатили повозку, взнуздали мулов и запрягли их, девушка же снесла одежды из бельевой и положила их на повозку. Мать приготовила ей корзину с припасами, со всякими лакомствами, и мех, полный вина; девушка села на повозку, и мать дала ей ещё золотой сосуд с маслом, чтобы она и её служанки могли умаститься. Затем она взяла бич и вожжи и стегнула мулов, и они тронулись, и копыта их застучали по дороге. Они тянули без устали и везли не только Навсикаю с её бельём, но и служанок, что были с нею.
Достигнув берега реки, они пошли к водоёмам для стирки, сквозь которые во всякое время протекало столько чистой воды, что можно было выстирать сколько угодно белья, как бы грязно оно ни было. Здесь они выпрягли мулов и пустили их пастись на сладкой сочной траве, что росла у воды. Они вынули одежды из повозки, опустили их в воду и наперегонки топтали их в ямах, чтобы смыть грязь. Выстирав их и сделав совсем чистыми, они разложили их на морском берегу, где волны намыли высокую гряду гальки, и принялись сами купаться и умащаться оливковым маслом. Потом они пообедали на берегу потока и стали ждать, пока солнце досушит одежды. Пообедав, они сбросили покрывала, что покрывали их головы, и принялись играть в мяч, а Навсикая пела для них. Как охотница Артемида выходит в горы Тайгета или Эриманфа охотиться на диких вепрей или оленей, и лесные нимфы, дочери эгидодержавного Зевса, резвятся вместе с нею (и тогда Лето гордится, видя, что дочь её на целую голову выше прочих и затмевает прелестнейших среди целого сонма красавиц), — так и девушка затмевала своих служанок.
Когда пришло время возвращаться домой и они складывали одежды и укладывали их в повозку, Афина стала думать, как бы Одиссею проснуться и увидеть прекрасную девушку, которая должна была проводить его в город феаков. И вот девушка бросила мяч в одну из служанок, но мяч пролетел мимо неё и упал в глубокую воду. Тут все они закричали, и шум, который они подняли, разбудил Одиссея, и он сел на своём ложе из листьев и стал гадать, что бы это могло быть.
— Увы, — сказал он себе, — к каким же людям я попал? Жестоки ли они, дики и непросвещённы или гостеприимны и человеколюбивы? Мне слышатся голоса юных женщин, и звучат они, словно голоса нимф, что обитают на горных вершинах, или у истоков рек, и на лугах с зелёной травой. Во всяком случае, я среди рода мужчин и женщин. Попробую-ка, не удастся ли мне взглянуть на них.
Сказав так, он выполз из-под куста и отломил ветвь, покрытую густой листвою, чтобы прикрыть свою наготу. Он походил на льва из пустыни, что бродит, гордясь своей силой и не страшась ни ветра, ни дождя; глаза его горят, когда он рыщет в поисках быков, овец или оленей, ибо он голоден и дерзнёт ворваться даже в крепко огороженную усадьбу, чтобы добраться до овец, — таким показался Одиссей девушкам, когда приблизился к ним, нагой как был, ибо нужда его была велика. Увидев человека, столь неприбранного и столь испачканного морской солью, прочие бросились бежать по косам, что выдавались в море, но дочь Алкиноя осталась на месте, ибо Афина вложила отвагу в её сердце и отняла у неё всякий страх. Она стояла прямо перед Одиссеем, а он раздумывал, подойти ли ему к ней, броситься к её ногам и обнять её колени, как молящему, или остаться там, где стоял, и умолять её дать ему какую-нибудь одежду и указать дорогу в город. В конце концов он почёл за лучшее молить её издали, чтобы девушка не оскорбилась, если он подойдёт так близко, что сможет обнять её колени, и потому обратился к ней с медовой и убедительной речью.
— О царица, — сказал он, — молю тебя о помощи, но скажи мне, богиня ты или смертная женщина? Если ты богиня и обитаешь на небе, я могу лишь предположить, что ты дочь Зевса Артемида, ибо лицом и станом ты подобна лишь ей одной; если же ты смертная и живёшь на земле, трижды счастливы твои отец и мать, трижды счастливы и твои братья и сёстры; как горды и радостны должны они быть, когда видят, что столь прекрасный росток, как ты, идёт на пляску; но счастливее всех будет тот, чьи свадебные дары окажутся богаче всех и кто уведёт тебя в свой дом. Никогда ещё не видал я никого столь прекрасного, ни мужчины, ни женщины, и, глядя на тебя, я теряюсь от восхищения. Я могу сравнить тебя лишь с молодой пальмой, которую видел, когда был на Делосе, растущей близ алтаря Аполлона, — ибо я был и там, и много народу следовало за мной, когда я совершал тот путь, что стал источником всех моих бед. Никогда ещё не поднималось из земли такое молодое деревцо, как то, и я восхищался им и дивился ему точно так же, как ныне восхищаюсь тобою и дивлюсь тебе. Я не смею обнять твои колени, но я в великой беде; вчера минул двадцатый день, как меня носило по морю. Ветры и волны несли меня всё время от Огигийского острова, а теперь судьба выбросила меня на этот берег, чтобы я претерпел ещё новые страдания; ибо не думаю я, что уже пришёл им конец, но скорее, что небо готовит мне ещё много зла.
— И ныне, о царица, сжалься надо мной, ибо ты первая, кого я встретил, и я никого больше не знаю в этой стране. Укажи мне дорогу в твой город и дай мне что-нибудь из того, во что ты завернула свою одежду, когда везла её сюда. Да пошлёт тебе небо во всём, чего желает твоё сердце, — мужа, дом и счастливый, мирный очаг; ибо нет на свете ничего лучше, чем когда муж и жена живут в доме в единомыслии. Это досаждает их врагам, радует сердца их друзей, а сами они знают об этом больше, чем кто-либо другой.
На это Навсикая отвечала: «Странник, ты кажешься мне человеком разумным и благонамеренным. Удачу не объяснишь; Зевс дарует благоденствие богатым и бедным, как ему вздумается, и потому ты должен принять то, что он счёл нужным тебе послать, и мириться с этим. Но теперь, раз уж ты пришёл в нашу страну, ты не будешь нуждаться ни в одежде, ни в чём ином, чего по праву может ожидать чужеземец в беде. Я укажу тебе дорогу в город и назову тебе имя нашего народа: мы зовёмся феаками, а я дочь Алкиноя, в чьих руках вся власть в государстве».
Потом она позвала своих служанок и сказала: «Стойте на месте, девушки. Неужели вы не можете увидеть мужчину, чтобы не убежать от него? Или вы принимаете его за разбойника или убийцу? Ни он, ни кто-либо другой не может прийти сюда, чтобы причинить вред нам, феакам, ибо мы любезны богам и живём особняком, на краю земли, что выдаётся в шумное море, и не имеем дела ни с какими другими народами. Это всего лишь какой-то бедняк, сбившийся с пути, и мы должны быть к нему добры, ибо странники и чужеземцы в беде находятся под защитою Зевса и примут, что смогут получить, и будут благодарны; итак, девушки, дайте бедняге поесть и попить и омойте его в реке где-нибудь в месте, укрытом от ветра».
Тогда служанки перестали убегать и начали скликать друг друга обратно. Они усадили Одиссея в укрытии, как велела им Навсикая, и принесли ему рубаху и плащ. Они принесли ему также маленький золотой сосуд с маслом и велели ему пойти и омыться в реке. Но Одиссей сказал: «Девушки, прошу вас, отойдите немного в сторону, чтобы я мог смыть морскую соль с плеч и умаститься маслом, ибо давно уже на мою кожу не падало ни капли масла. Я не могу мыться, пока вы все стоите здесь. Мне стыдно раздеваться перед столькими красивыми девушками».
Тогда они отошли в сторону и пошли рассказать обо всём девушке, а Одиссей омылся в реке и отёр морскую соль со спины и с широких плеч. Когда он как следует омылся и вымыл соль из волос, он умастился маслом и надел одежду, которую дала ему девушка; тогда Афина сделала его выше и сильнее, чем прежде, и сделала так, чтобы волосы густо росли у него на голове и ниспадали кудрями, подобными цветам гиацинта; она окружила славой его голову и плечи, как искусный мастер, изучивший всякое искусство у Гефеста и Афины, украшает серебряное изделие позолотой, — и работа его исполнена красоты. Потом он пошёл и сел на берегу немного поодаль, совсем молодой и прекрасный на вид, и девушка взирала на него с восхищением; потом она сказала служанкам:
— Тише, милые мои, я хочу кое-что сказать. Я думаю, что боги, живущие на небе, послали этого человека к феакам. Когда я впервые увидела его, он показался мне невзрачным, но теперь он видом подобен богам, обитающим на небе. Я хотела бы, чтобы мой будущий муж был точно таким, как он, если бы только он остался здесь и не захотел уйти. Однако дайте ему поесть и попить.
Они сделали, как им было сказано, и поставили еду перед Одиссеем, а он ел и пил с жадностью, ибо давно уже не вкушал никакой пищи. Тем временем Навсикая подумала о другом деле. Она велела сложить бельё и уложить его в повозку, потом запрягла мулов и, усаживаясь, позвала Одиссея:
— Странник, — сказала она, — встань, и вернёмся в город; я введу тебя в дом моего превосходного отца, где, могу тебе сказать, ты встретишь всех лучших людей среди феаков. Но непременно делай, как я тебе велю, ибо ты кажешься мне человеком разумным. Пока мы будем проезжать мимо полей и пашен, иди проворно позади повозки вместе со служанками, а я сама поеду впереди. Вскоре, однако, мы придём к городу, где ты увидишь высокую стену, идущую кругом, и по обе стороны добрую гавань с узким входом в город, и корабли будут вытащены на берег у дороги, ибо у каждого есть место, где может стоять его корабль. Ты увидишь рыночную площадь с храмом Посейдона посредине, вымощенную большими камнями, вкопанными в землю. Здесь торгуют всякой корабельной снастью, канатами и парусами, и здесь же места, где делают вёсла, ибо феаки — народ не лучников; они ничего не смыслят в луках и стрелах, но они народ мореходный и гордятся своими мачтами, вёслами и кораблями, на которых плавают далеко по морю.
— Я боюсь пересудов и сплетен, которые могут потом пойти обо мне; ибо люди здесь очень злоязычны, и какой-нибудь низкий человек, встретив нас, мог бы сказать: „Кто этот видный чужеземец, что ходит с Навсикаей? Где она его нашла? Верно, она собирается выйти за него замуж. Быть может, это бродяга-моряк, которого она взяла с какого-нибудь чужого корабля, ибо соседей у нас нет; или какой-нибудь бог наконец сошёл с неба в ответ на её молитвы, и она будет жить с ним всю остальную жизнь. Хорошо было бы, если бы она убралась отсюда и нашла себе мужа где-нибудь в другом месте, ибо она и смотреть не хочет ни на кого из многих превосходных молодых феаков, что в неё влюблены“. Вот какие уничижительные речи говорили бы обо мне, и я не могла бы жаловаться, ибо и сама была бы возмущена, увидев, что другая девушка поступает так и ходит с мужчинами наперекор всем, пока её отец и мать ещё живы, и не будучи выдана замуж перед лицом всего света.
— Итак, если ты хочешь, чтобы мой отец дал тебе провожатых и помог тебе вернуться домой, делай, как я тебе велю; ты увидишь у дороги прекрасную тополевую рощу, посвящённую Афине; в ней есть источник, а кругом луг. Здесь у моего отца поле с тучной садовой землёй, примерно так далеко от города, как может донестись голос человека. Сядь там и подожди немного, пока мы, остальные, не войдём в город и не доберёмся до дома моего отца. Потом, когда сочтёшь, что мы уже это сделали, войди в город и спроси дорогу к дому моего отца Алкиноя. Тебе нетрудно будет найти его; любое дитя укажет его тебе, ибо ни у кого другого во всём городе нет такого прекрасного дома, как у него. Когда пройдёшь ворота и наружный двор, иди прямо через внутренний двор, пока не дойдёшь до моей матери. Ты найдёшь её сидящей у огня и прядущей свою пурпурную шерсть при свете очага. Прекрасно видеть её, когда она сидит, прислонившись к одной из опорных колонн, а служанки её стоят рядами позади неё. Близ её сиденья стоит сиденье моего отца, на котором он сидит и попивает вино, как бессмертный бог. Не обращай на него внимания, но подойди к моей матери и положи руки ей на колени, если хочешь поскорее вернуться домой. Если тебе удастся склонить её на свою сторону, ты можешь надеяться снова увидеть свою родину, как бы далеко она ни была.
Сказав так, она стегнула мулов бичом, и они оставили реку. Мулы тянули хорошо, и копыта их мерно ступали по дороге. Она старалась ехать не слишком быстро для Одиссея и служанок, шедших пешком вместе с повозкой, и потому пускала в ход бич с рассудительностью. Когда солнце садилось, они пришли к священной роще Афины, и там Одиссей сел и помолился могучей дочери Зевса.
— Услышь меня, — воскликнул он, — дочь эгидодержавного Зевса, неутомимая, услышь меня теперь, ибо ты не вняла моим молитвам, когда Посейдон губил меня. Итак, ныне сжалься надо мной и дай мне найти друзей и быть радушно принятым феаками.
Так молился он, и Афина услышала его молитву, но не захотела явиться ему открыто, ибо боялась своего дяди Посейдона, который всё ещё в ярости старался не дать Одиссею вернуться домой.