И вот, когда Эос поднялась со своего ложа подле Тифона — вестница света равно для смертных и бессмертных, — боги собрались на совет, и с ними Зевс, повелитель грома, их царь. Тогда Афина начала рассказывать им о многих страданиях Одиссея, ибо она жалела его, томящегося там, в доме нимфы Калипсо.
— Отец Зевс, — сказала она, — и все вы, прочие боги, живущие в вечном блаженстве, — хотела бы я, чтобы никогда больше не было доброго и благорасположенного правителя, ни такого, кто правил бы справедливо. Хотела бы я, чтобы впредь все они были жестоки и несправедливы, ибо нет ни одного из его подданных, кто не забыл бы Одиссея, правившего ими, словно отец. Вот он лежит, в тяжких муках, на острове, где живёт нимфа Калипсо, которая не отпускает его; и он не может вернуться в родную страну, ибо не находит ни кораблей, ни гребцов, чтобы переправить его через море. Более того, злые люди пытаются теперь убить его единственного сына Телемаха, который возвращается домой из Пилоса и Лакедемона, куда ездил узнать, нельзя ли получить вестей об отце.
— Что ты такое говоришь, дитя моё? — отвечал её отец. — Разве не ты сама послала его туда, полагая, что это поможет Одиссею вернуться домой и покарать женихов? К тому же ты вполне в силах защитить Телемаха и благополучно доставить его домой, а женихам придётся впопыхах вернуться ни с чем, так и не убив его.
Сказав так, он обратился к сыну своему Гермесу: «Гермес, ты наш вестник; ступай же и скажи Калипсо, что мы постановили: бедный Одиссей должен вернуться домой. Его не будут сопровождать ни боги, ни люди, но после опасного двадцатидневного плавания на плоту он достигнет плодородной Схерии, земли феаков, близких сродников богов, и они почтят его, как одного из нас. Они отправят его на корабле в родную страну и дадут ему больше меди, золота и одежд, чем он привёз бы из Трои, если бы сохранил всю свою добычу и вернулся домой без беды. Так мы решили, чтобы он вернулся в свою страну, к своим друзьям».
Так он сказал, и Гермес, проводник и хранитель, убийца Аргуса, исполнил веленное. Тотчас подвязал он свои сверкающие золотые сандалии, на которых мог лететь, подобно ветру, над сушей и морем. Он взял жезл, которым смежает людям глаза сном или пробуждает их, как ему угодно, и полетел, держа его в руке, над Пиерией; затем ринулся с небесной тверди вниз, пока не достиг поверхности моря, и понёсся над его волнами, подобно баклану, что летит, вылавливая рыбу во всех заливах и уголках океана, и мочит в брызгах своё густое оперение. Летел он и летел над многими утомительными волнами, а когда наконец добрался до острова, который был целью его пути, то оставил море и пошёл дальше по суше, пока не пришёл к пещере, где жила нимфа Калипсо.
Он застал её дома. На очаге пылал большой огонь, и издалека слышалось благоуханное курение горящего кедра и сандала. Сама же она сидела за станом, пропуская сквозь основу золотой челнок и прекрасно распевая. Вокруг её пещеры рос густой лес из ольхи, тополя и благовонного кипариса, где гнездились всякие большие птицы — совы, ястребы и болтливые морские вороны, что промышляют на водах. Отягчённая гроздьями виноградная лоза пышно разрослась вокруг входа в пещеру; были там и четыре журчащих ручья в каналах, прорытых довольно близко друг к другу и отведённых туда и сюда, чтобы орошать грядки фиалок и сочных трав, по которым они текли. Даже бог не мог не восхититься столь прелестным местом; и Гермес остановился и смотрел на него; но, налюбовавшись вдоволь, вошёл в пещеру.
Калипсо тотчас узнала его — ибо боги все знают друг друга, как бы далеко один от другого ни жили, — а Одиссея внутри не было: он, как обычно, сидел на морском берегу, глядя на бесплодное море со слезами на глазах, стеная и надрывая сердце от горя. Калипсо усадила Гермеса и сказала: «Зачем ты пришёл ко мне, Гермес, — почтенный и всегда желанный гость, — ведь ты нечасто посещаешь меня? Скажи, чего ты хочешь; я тотчас исполню это для тебя, если смогу и если это вообще исполнимо; но войди и позволь мне угостить тебя».
Говоря так, она пододвинула к нему стол, уставленный амброзией, и смешала ему алого нектара; и Гермес ел и пил, пока не насытился, а потом сказал:
— Мы говорим как бог с богиней, и ты спрашиваешь меня, зачем я пришёл сюда; я скажу тебе правду, как ты того желаешь. Меня послал Зевс; сам я тут ни при чём; кто же захочет проделать такой путь над морем, где нет городов, полных людей, которые приносили бы мне жертвы или отборные гекатомбы? И всё же мне пришлось прийти, ибо никто из нас, прочих богов, не может перечить Зевсу или преступить его веления. Он говорит, что у тебя здесь находится злосчастнейший из всех, кто девять лет сражался под городом царя Приама и на десятый год, разрушив его, поплыл домой. На пути домой они согрешили против Афины, и она подняла на них и ветер, и волны, так что все его храбрые товарищи погибли, а его одного ветром и течением занесло сюда. Зевс велит тебе тотчас отпустить этого человека, ибо суждено ему не погибнуть здесь, вдали от своих, но вернуться в свой дом и в свою страну и снова увидеть друзей.
Калипсо затрепетала от гнева, услышав это. «Вы, боги, — воскликнула она, — должны бы стыдиться самих себя. Вы всегда ревнивы и не терпите, когда богиня полюбит смертного мужа и живёт с ним в открытом браке. Так, когда розовоперстая Эос полюбила Ориона, вы, драгоценные боги, все неистовствовали, пока Артемида не пошла и не убила его на Ортигии. Так и тогда, когда Деметра полюбила Иасиона и отдалась ему на трижды вспаханном паровом поле, Зевс вскоре проведал об этом и убил Иасиона своими перунами. А теперь вы гневаетесь и на меня за то, что у меня здесь живёт мужчина. Я нашла беднягу, когда он сидел совсем один верхом на киле, ибо Зевс поразил его корабль молнией и потопил его посреди моря, так что все его спутники утонули, а его самого ветром и волнами пригнало к моему острову. Я полюбила его и лелеяла, и всем сердцем желала сделать его бессмертным, чтобы он не старел во все свои дни; но я не могу перечить Зевсу или обратить в ничто его замыслы; поэтому, если он настаивает, пусть этот человек снова уходит за моря; но сама я никуда не могу его отправить, ибо нет у меня ни кораблей, ни людей, которые могли бы его отвезти. Однако я охотно, со всей искренностью, дам ему такой совет, который, вернее всего, приведёт его невредимым в родную страну».
— Так отпусти же его, — сказал Гермес, — иначе Зевс разгневается на тебя и накажет тебя.
С этим он распрощался, а Калипсо, услышав повеление Зевса, пошла искать Одиссея. Она нашла его сидящим на берегу; глаза его не просыхали от слёз, и он умирал от одной лишь тоски по дому; ибо Калипсо ему опостылела, и хотя по ночам он вынужден был спать с нею в пещере, это она, а не он, того хотела. Дни же он проводил на скалах и на морском берегу, плача, громко стеная от отчаяния и всё глядя на море. Тогда Калипсо подошла к нему вплотную и сказала:
— Бедный мой, ты не будешь больше сидеть здесь, горюя и изводя свою жизнь. Я отпущу тебя по доброй воле; так ступай, наруби брёвен и сделай себе большой плот с верхним настилом, чтобы он благополучно перенёс тебя через море. Я положу на него хлеба, вина и воды, чтобы ты не голодал. Я дам тебе также одежду и пошлю попутный ветер, чтобы он донёс тебя до дому, если так пожелают боги на небесах, — ибо они знают об этом больше и могут рассудить это лучше, чем я.
Одиссей содрогнулся, услышав её. — Нет, богиня, — отвечал он, — за всем этим что-то кроется; не может быть, чтобы ты и вправду хотела помочь мне вернуться домой, раз велишь мне совершить такое страшное дело — пуститься в море на плоту. Даже хорошо снаряжённый корабль с попутным ветром не отважился бы на такое дальнее плавание: что бы ты ни говорила и ни делала, ты не заставишь меня взойти на плот, если прежде торжественно не поклянёшься, что не замышляешь мне зла.
Калипсо улыбнулась на это и погладила его рукой: «Ты знаешь многое, — сказала она, — но здесь ты совсем неправ. Пусть будут мне свидетелями небо вверху и земля внизу, и воды реки Стикс, — а это самая торжественная клятва, какую может дать блаженный бог, — что я не замышляю тебе никакого зла и лишь советую тебе сделать в точности то, что сделала бы сама на твоём месте. Я поступаю с тобой совершенно прямодушно; сердце моё не из железа, и мне очень жаль тебя».
Сказав так, она быстро пошла впереди, а Одиссей последовал за нею; и так они, богиня и смертный, шли и шли, пока не пришли к пещере Калипсо, где Одиссей сел на сиденье, которое только что оставил Гермес. Калипсо поставила перед ним еду и питьё, какими питаются смертные; а себе служанки её принесли амброзию и нектар, и они протянули руки к готовым яствам, что стояли перед ними. Когда же они насытились едой и питьём, Калипсо заговорила и сказала:
— Одиссей, благородный сын Лаэрта, так ты хочешь тотчас отправиться домой, в родную землю? Да сопутствует тебе удача; но если бы ты только знал, сколько страданий ждёт тебя, прежде чем ты вернёшься в свою страну, ты остался бы там, где ты есть, жил бы со мною одним домом и позволил бы мне сделать тебя бессмертным, как бы ни жаждал ты увидеть эту свою жену, о которой думаешь непрестанно день за днём; а ведь я льщу себя мыслью, что нисколько не уступаю ей ни ростом, ни красотой, ибо нельзя и ожидать, чтобы смертная женщина могла сравниться красотою с бессмертной.
— Богиня, — отвечал Одиссей, — не гневайся на меня за это. Я прекрасно знаю, что жена моя Пенелопа далеко не так высока и не так прекрасна, как ты. Она всего лишь женщина, а ты бессмертна. И всё же я хочу вернуться домой и ни о чём другом не могу думать. Если какой-нибудь бог разобьёт мой плот в море, я снесу это и примирюсь с этим. Я уже перенёс бесконечные беды и на суше, и на море, так пусть же и эта будет вместе с прочими.
Вскоре солнце село и стемнело, и тогда оба удалились во внутреннюю часть пещеры и легли спать.
Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, Одиссей надел хитон и плащ, а богиня облачилась в одеяние из лёгкой, словно паутина, ткани, очень тонкое и изящное, с прекрасным золотым поясом на стане и покрывалом на голове. Она тотчас стала думать, как бы ей снарядить Одиссея в путь. И она дала ему большой медный топор, пришедшийся ему по руке; он был наточен с обеих сторон и имел прекрасное топорище из масличного дерева, плотно насаженное на него. Дала она ему и острый тесак, а затем повела его на дальний конец острова, где росли самые большие деревья — ольха, тополь и сосна, достававшие до неба, — очень сухие и хорошо выдержанные, чтобы плот легко держался на воде. Затем, показав ему, где растут лучшие деревья, Калипсо ушла домой, предоставив ему рубить их, с чем он вскоре и управился. Всего он срубил двадцать деревьев и обтесал их гладко, выровняв их по шнуру, как подобает доброму мастеру. Тем временем Калипсо вернулась с буравами, и он просверлил ими отверстия и скрепил брёвна между собою гвоздями и скобами. Он сделал плот таким широким, каким искусный корабельщик делает днище большого судна, укрепил настил поверх рёбер и обвёл его кругом бортом. Сделал он также мачту с реей и руль, чтобы править. Он обнёс плот кругом плетёными ивовыми щитами для защиты от волн, а затем набросал на него много хвороста. Вскоре Калипсо принесла ему полотна на паруса, и он сделал и их, превосходно, укрепив их брасами и шкотами. Наконец, с помощью рычагов, он стащил плот на воду.
За четыре дня он закончил всю работу, а на пятый Калипсо отпустила его с острова, омыв его и дав ему чистую одежду. Она дала ему мех, полный чёрного вина, и другой, побольше, с водой; дала также суму, полную припасов, и снабдила его в изобилии добрым мясом. Более того, она сделала ветер попутным и тёплым для него, и радостно поднял Одиссей ему навстречу парус, а сам сел и искусно правил плотом с помощью руля. Он ни разу не сомкнул глаз, но не сводил их с Плеяд, с поздно заходящего Волопаса и с Медведицы — которую люди зовут также Колесницей и которая кружит на одном месте, обращённая к Ориону, и одна никогда не погружается в поток Океана, — ибо Калипсо велела ему держать её по левую руку. Семь дней и десять плыл он по морю, а на восемнадцатый показались смутные очертания гор ближайшей части феакийского побережья, поднимаясь, словно щит, на горизонте.
Но владыка Посейдон, возвращаясь от эфиопов, издалека, с гор солимов, завидел Одиссея. Он видел, как тот плывёт по морю, и это сильно его разгневало; и он покачал головой и пробормотал про себя: «Вот так раз! Значит, боги переменили своё решение об Одиссее, пока я был в Эфиопии, и теперь он близ земли феаков, где ему суждено избавиться от постигших его бедствий. Однако он ещё вдоволь хлебнёт горя, прежде чем с ними покончит».
И тотчас он собрал свои тучи, схватил трезубец, взбаламутил им море и разъярил все дующие ветры, так что земля, море и небо скрылись в тучах и с небес ринулась ночь. Ветры с востока, юга, севера и запада разом обрушились на него, и поднялось страшное волнение, так что сердце Одиссея начало слабеть. «Увы, — сказал он себе в смятении, — что же станется со мною? Боюсь, права была Калипсо, говоря, что меня ждут беды на море, прежде чем я вернусь домой. Всё сбывается. Как черно делает Зевс небо своими тучами и какое море вздымают ветры со всех сторон разом! Теперь мне верная гибель. Блаженны и трижды блаженны те данайцы, что пали под Троей, сражаясь за сыновей Атрея. О, если бы я был убит в тот день, когда троянцы так жестоко теснили меня у тела Ахиллеса, — тогда меня бы подобающе погребли и ахейцы чтили бы моё имя; а теперь, видно, мне суждено найти самый жалкий конец».
Пока он говорил, на него обрушилась волна с такой страшной яростью, что плот снова закачался, а его самого унесло далеко за борт. Он выпустил руль, и сила бури была так велика, что сломала мачту посередине, и парус вместе с реей рухнули в море. Долго Одиссей пробыл под водой, и стоило ему величайших усилий снова подняться на поверхность, ибо одежды, данные ему Калипсо, тянули его вниз; но наконец он высунул голову из воды и выплюнул горькую солёную воду, что потоками стекала по его лицу. Несмотря на всё это, он не упустил из виду свой плот, но изо всех сил поплыл к нему, ухватился за него и снова взобрался на него, чтобы не утонуть. Море подхватило плот и бросало его туда и сюда, как осенние ветры кружат по дороге пух чертополоха. Казалось, будто ветры южный, северный, восточный и западный разом перебрасываются им, словно воланом.
Когда он был в такой беде, его увидела Ино, дочь Кадма, именуемая также Левкотеей. Прежде она была простой смертной, но потом её возвели в сан морской богини. Видя, в какой великой беде теперь Одиссей, она сжалилась над ним и, поднявшись из волн, словно чайка, села на плот.
— Бедный мой, добрый человек, — сказала она, — за что Посейдон так яростно гневается на тебя? Он причиняет тебе много бед, но, как он ни бушуй, он тебя не убьёт. Ты, кажется, человек рассудительный, так сделай же, как я велю: разденься, оставь свой плот гнать ветру и плыви к феакийскому берегу, где тебя ждёт лучшая доля. А вот, возьми моё покрывало и обвяжи им грудь; оно заколдовано, и с тобой не случится никакой беды, пока ты носишь его. Как только коснёшься земли, сними его, брось как можно дальше назад в море, а затем уходи прочь. С этими словами она сняла своё покрывало и отдала ему. Затем она снова нырнула, словно чайка, и скрылась под тёмно-синими водами.
Но Одиссей не знал, что и думать. «Увы, — сказал он себе в смятении, — это не иначе как кто-то из богов заманивает меня на погибель, советуя покинуть плот. Во всяком случае, я пока не сделаю этого, ибо земля, где, по её словам, я избавлюсь от всех бед, казалась ещё довольно далёкой. Я знаю, что сделаю, — уверен, так будет лучше всего: что бы ни случилось, я буду держаться плота, пока его брёвна держатся вместе, а когда море разобьёт его, поплыву; не вижу, как бы я мог поступить лучше».
Пока он так колебался, Посейдон наслал страшную огромную волну, которая, казалось, вздыбилась над его головой и наконец обрушилась прямо на плот, и тот разлетелся на куски, словно куча сухой мякины, раскиданная вихрем. Одиссей сел верхом на одно бревно и поехал на нём, словно на коне; затем он снял одежды, данные ему Калипсо, обвязал под мышками покрывало Ино и бросился в море, намереваясь доплыть до берега. Владыка Посейдон смотрел на него и, покачав головой, бормотал про себя: «Ну вот, плавай теперь туда и сюда, как умеешь, пока не попадёшь к зажиточным людям. Не думаю, чтобы ты мог сказать, будто я слишком легко тебя отпустил». Сказав так, он стегнул своих коней и поехал в Эги, где стоит его дворец.
Но Афина решила помочь Одиссею: она связала пути всех ветров, кроме одного, и велела им утихнуть совсем; но подняла крепкий северный ветер, который должен был усмирить воды, пока Одиссей не достигнет земли феаков, где будет в безопасности.
И вот две ночи и два дня носился он по воде, по тяжёлой зыби, и смерть глядела ему в лицо; но когда занялся третий день, ветер стих, и настало мёртвое затишье, без малейшего дуновения. Поднявшись на волне, он жадно посмотрел вперёд и увидел землю совсем близко. И как радуются дети, когда их милый отец начинает поправляться, долго терпев тяжкий недуг, насланный на него каким-нибудь гневным духом, а боги избавляют его от беды, — так благодарен был Одиссей, вновь увидев землю и деревья, и плыл изо всех сил, чтобы снова ступить на твёрдую землю. Но когда он подплыл так близко, что можно было расслышать, он услышал, как прибой грохочет о скалы, ибо зыбь всё ещё разбивалась о них со страшным рёвом. Всё было окутано брызгами; не было ни гаваней, где мог бы стоять корабль, ни какого-либо укрытия, а только мысы, низкие скалы и горные вершины.
Тут сердце Одиссея начало слабеть, и он в отчаянии сказал себе: «Увы, Зевс дал мне увидеть землю после того, как я проплыл так далеко, что уже потерял всякую надежду, но я не могу найти места, чтобы выйти на берег, ибо побережье скалисто и избито прибоем, скалы гладки и отвесно поднимаются из моря, а под ними глубокая вода, так что я не могу выбраться, не находя опоры для ног. Боюсь, какая-нибудь большая волна подхватит меня и швырнёт о скалы, когда я буду выходить из воды, — плохая же это будет высадка. Если же я поплыву дальше в поисках отлогого берега или гавани, буря может снова унести меня в море против моей воли, или небо нашлёт на меня какое-нибудь огромное чудовище пучины; ибо Амфитрита вскармливает много таких, а я знаю, что Посейдон сильно гневается на меня».
Пока он так колебался, волна подхватила его и с такой силой понесла на скалы, что он был бы разбит и растерзан в клочья, если бы Афина не подсказала ему, что делать. Он ухватился обеими руками за скалу и держался за неё, стоная от боли, пока волна не отхлынула, и так на этот раз спасся; но вскоре волна нахлынула снова и унесла его с собою далеко в море, — и как присоски полипа обдираются, когда кто-нибудь отрывает его от ложа, и камешки отрываются вместе с ним, — так скалы содрали кожу с его сильных рук, а затем волна увлекла его глубоко под воду.
Тут бедный Одиссей непременно погиб бы, даже вопреки своей судьбе, если бы Афина не помогла ему сохранить присутствие духа. Он снова поплыл в сторону моря, за пределы прибоя, бившегося о землю, и в то же время всё смотрел на берег, не найдётся ли какой-нибудь гавани или косы, которая принимала бы волны наискось. Вскоре, плывя так, он добрался до устья реки и подумал, что здесь лучшее место, ибо не было там скал и было укрытие от ветра. Он почувствовал, что есть течение, и мысленно помолился, сказав:
— Услышь меня, о владыка, кто бы ты ни был, и спаси меня от гнева морского бога Посейдона, ибо я приближаюсь к тебе с мольбой. Всякий заблудший во все времена имеет право на помощь даже у богов; потому в беде моей я приближаюсь к твоему потоку и обнимаю колени твоего речного величия. Смилуйся надо мною, о владыка, ибо я объявляю себя твоим молящим.
Тогда бог остановил своё течение и усмирил волны, сделав всё перед ним спокойным, и благополучно ввёл его в устье реки. Тут наконец колени и сильные руки Одиссея ослабели, ибо море совсем его сломило. Всё тело его распухло, изо рта и ноздрей рекой текла морская вода, так что он не мог ни дышать, ни говорить и лежал без чувств от полного изнеможения; вскоре же, переведя дух и придя в себя, он снял покрывало, данное ему Ино, и бросил его обратно в солёный поток реки, и Ино приняла его в свои руки из волны, что несла его к ней. Затем он вышел из реки, лёг среди камышей и поцеловал щедрую землю.
— Увы, — воскликнул он про себя в смятении, — что же станется со мною и чем всё это кончится? Если я останусь здесь, в русле реки, на долгие ночные стражи, то я так изнурён, что жестокий холод и сырость могут меня доконать, — ведь к восходу солнца с реки потянет резкий ветер. Если же я поднимусь по склону холма, найду укрытие в лесу и усну в какой-нибудь чаще, то, может быть, избегну холода и хорошо отдохну ночью, но какой-нибудь дикий зверь может застигнуть меня врасплох и пожрать.
В конце концов он рассудил, что лучше всего уйти в лес, и нашёл его на возвышенности неподалёку от воды. Там он забрался под два масличных побега, выросших из одного корня, — один дикий, непривитый, а другой привитый. Ни один ветер, как бы порывист он ни был, не мог пробиться сквозь их покров, и лучи солнца не могли пронзить их, и дождь не проникал сквозь них — так тесно они сплелись друг с другом. Одиссей забрался под них и начал устраивать себе ложе, ибо кругом лежало множество опавших листьев — довольно, чтобы укрыть двух или трёх человек даже в суровую зимнюю пору. Он очень обрадовался, увидев это, лёг и нагрёб листьев вокруг себя. И как тот, кто живёт один в деревне, вдали от всякого соседа, прячет головню в золе, сберегая семя огня, чтобы не ходить за огнём к другим, — так и Одиссей укрылся листьями; а Афина пролила сладкий сон на его глаза, сомкнула его веки и заставила его забыть все свои печали.