они прибыли в лежащий в низине город Лакедемон, где поехали прямо к жилищу Менелая [и застали его в собственном доме пирующим со множеством сородичей в честь свадьбы его сына, а также дочери, которую он выдавал за сына доблестного воителя Ахиллеса. Он дал своё согласие и обещал её ему, ещё когда был под Троей, и теперь боги приводили этот брак к свершению; и вот он отправлял её с колесницами и конями в город мирмидонян, над которыми царствовал сын Ахиллеса. Для своего единственного сына он нашёл невесту из Спарты, дочь Алектора. Этот сын, Мегапенф, родился у него от рабыни, ибо небо не даровало Елене больше детей после того, как она родила Гермиону, прекрасную, как сама золотая Афродита.
Итак, соседи и сородичи Менелая пировали и веселились в его доме. Был там и певец, который пел им и играл на лире, а двое плясунов-скоморохов кружились посреди них, как только он заводил свой напев.
Телемах и сын Нестора остановили коней у ворот, и тогда Этеоней, слуга Менелая, вышел и, едва увидев их, поспешно побежал назад в дом сказать своему господину. Он подошёл к нему вплотную и сказал: «Менелай, сюда прибыли какие-то чужеземцы, двое мужей, похожих на сыновей Зевса. Что нам делать? Распрячь ли их коней или сказать им, чтобы они искали друзей в другом месте, как сумеют?»
Менелай сильно разгневался и сказал: «Этеоней, сын Боэфоя, прежде ты никогда не был глупцом, а теперь говоришь как простак. Конечно, распряги их коней и введи чужеземцев, чтобы они поужинали; мы с тобой довольно часто гостили в чужих домах, прежде чем вернулись сюда, где, дай небо, мы отныне будем жить в покое».
Тогда Этеоней поспешил назад и велел другим слугам идти с ним. Они выпрягли из-под ярма взмыленных коней, привязали их к яслям и задали им корму — овса вперемешку с ячменём. Затем они прислонили колесницу к торцевой стене двора и повели гостей в дом. Телемах и Писистрат были поражены, увидев его, ибо он сиял, как солнце и луна; затем, налюбовавшись всем досыта, они пошли в купальню и омылись.
Когда слуги омыли их и умастили маслом, они принесли им шерстяные плащи и хитоны, и оба сели рядом с Менелаем. Служанка принесла им воду в прекрасном золотом кувшине и полила её в серебряный таз, чтобы они омыли руки; и она придвинула к ним чистый стол. Старшая служанка принесла им хлеба и предложила много яств из того, что было в доме, а раздатчик мяса подал им блюда со всевозможным мясом и поставил подле них золотые кубки.
Тогда Менелай приветствовал их, говоря: «Угощайтесь, и добро пожаловать; когда вы поужинаете, я спрошу, кто вы такие, ибо род таких мужей, как вы, не мог исчезнуть бесследно. Вы, должно быть, происходите из рода скиптроносных царей, ибо у бедных людей не бывает таких сыновей, как вы».
С этими словами он подал им кусок жирной жареной хребтины, который был поставлен подле него как лучшая часть, и они протянули руки к яствам, что лежали перед ними; и как только они вдоволь наелись и напились, Телемах сказал сыну Нестора, склонив голову так близко, чтобы никто не мог услышать: «Взгляни, Писистрат, друг сердца моего, посмотри, как сверкают медь и золото — янтарь, слоновая кость и серебро. Всё так великолепно, будто видишь дворец олимпийского Зевса. Я не нахожу слов от восхищения».
Менелай расслышал его и сказал: «Никто, сыновья мои, не может равняться с Зевсом, ибо дом его и всё, что у него есть, бессмертно; но среди смертных людей — что ж, может быть, найдётся другой, у кого столько же богатства, сколько у меня, а может быть, и нет; но как бы то ни было, я много странствовал и претерпел много лишений, ибо прошло почти восемь лет, прежде чем я смог вернуться домой со своим флотом. Я побывал на Кипре, в Финикии и у египтян; побывал я и у эфиопов, у сидонян и у эрембов, и в Ливии, где ягнята рождаются уже рогатыми, а овцы ягнятся трижды в год. Каждый в той стране, господин ли то или работник, имеет вдоволь сыра, мяса и доброго молока, ибо овцы доятся круглый год. Но пока я странствовал и наживал великие богатства среди этих народов, мой брат был тайно и злодейски убит по вероломству своей нечестивой жены, так что мне не в радость быть владыкой всего этого богатства. Кто бы ни были ваши родители, они, верно, рассказывали вам обо всём этом и о моей тяжкой утрате — о разорении величавого дома, полного и пышно убранного. О, если бы у меня была лишь третья часть того, что есть теперь, лишь бы я остался дома, и были бы живы все те, кто погиб на равнине Трои, вдали от Аргоса. Часто, сидя здесь, в своём доме, я скорблю о каждом из них. Порою я громко плачу от горя, но вскоре перестаю, ибо плач — холодное утешение и быстро утомляет. Но как ни скорблю я о них, об одном человеке я скорблю больше, чем обо всех них вместе. Я не могу даже подумать о нём без того, чтобы мне не опостылели и еда, и сон, — так горько мне из-за него, ибо никто из всех ахейцев не трудился так много и не рисковал так, как он. Ничего он этим не приобрёл и оставил мне в наследство лишь скорбь, ибо его давно уже нет, и мы не знаем, жив он или мёртв. Его старый отец, многотерпеливая жена его Пенелопа и сын Телемах, которого он оставил младенцем на руках, погружены в горе из-за него».
Так говорил Менелай, и сердце Телемаха затосковало, когда он вспомнил об отце. Слёзы покатились из его глаз, когда он услышал, как упоминают отца, так что он обеими руками закрыл лицо плащом. Увидев это, Менелай колебался, позволить ли ему самому выбрать время, чтобы заговорить, или спросить его сразу и узнать, в чём дело.
Пока он так раздумывал, Елена спустилась из своего высокосводного, благоуханного покоя, прекрасная, как сама Артемида. Адреста принесла ей кресло, Алкиппа — мягкий шерстяной ковёр, а Фило подала ей серебряную рабочую шкатулку, которую подарила ей Алкандра, жена Полиба. Полиб жил в египетских Фивах, богатейшем городе во всём мире; он подарил Менелаю две ванны, обе из чистого серебра, два треножника и десять талантов золота; а кроме того, жена его подарила Елене прекрасные дары, а именно: золотую прялку и серебряную рабочую шкатулку на колёсиках, с золотым ободком поверху. Эту шкатулку, полную тонко спряденной пряжи, Фило теперь поставила подле неё, а сверху была положена прялка с намотанной фиалкового цвета шерстью. Тогда Елена села, поставила ноги на скамеечку и начала расспрашивать мужа.
— Знаем ли мы, Менелай, — сказала она, — имена этих чужеземцев, что пришли навестить нас? Угадаю ли я или ошибусь? — но я не могу не сказать того, что думаю. Никогда ещё не видела я ни мужчины, ни женщины, столь похожих на кого-то другого (право, когда я гляжу на него, я едва знаю, что и думать), как этот юноша похож на Телемаха, которого Одиссей оставил младенцем, когда вы, ахейцы, с жаждой битвы в сердцах пошли под Трою из-за меня, бесстыднейшей.
— Милая жена, — отвечал Менелай, — я вижу сходство так же, как и ты. Руки и ноги у него точь-в-точь как у Одиссея; таковы же и волосы, и очертания головы, и выражение глаз. К тому же, когда я говорил об Одиссее и о том, как много он претерпел ради меня, слёзы покатились из его глаз, и он скрыл лицо в своём плаще.
Тогда Писистрат сказал: «Менелай, сын Атрея, ты прав, полагая, что этот юноша — Телемах, но он очень скромен и стыдится прийти сюда и первым завести речь с тем, чья беседа столь божественно увлекательна, как твоя. Мой отец Нестор послал меня проводить его сюда, ибо он хотел узнать, не можешь ли ты дать ему какой-нибудь совет или подсказку. Сыну всегда тяжко дома, когда отец уехал, оставив его без заступников; и в таком положении находится теперь Телемах, ибо отец его в отлучке, и среди его собственного народа нет никого, кто встал бы за него».
— Вот так радость! — отвечал Менелай. — Значит, меня посетил сын моего горячо любимого друга, который претерпел много лишений ради меня. Я всегда надеялся принять его с величайшими почестями, когда небо даст нам благополучно вернуться из-за моря. Я основал бы для него город в Аргосе и построил бы ему дом. Я заставил бы его покинуть Итаку со всем добром, с сыном и со всем его народом и разорил бы для них какой-нибудь из соседних городов, что подвластны мне. Так мы виделись бы постоянно, и ничто, кроме смерти, не могло бы прервать столь близкого и счастливого общения. Но, видно, небо позавидовало нам в столь великом счастье, ибо оно не дало бедняге вовсе вернуться домой.
Так говорил он, и слова его заставили всех заплакать. Плакала Елена, плакал Телемах, плакал и Менелай, и Писистрат не мог удержать слёз, когда вспомнил своего милого брата Антилоха, которого убил сын светлой Эос. Тогда он сказал Менелаю:
— Государь, мой отец Нестор, когда мы говорили о тебе дома, сказывал мне, что ты человек редкого и превосходного разума. Так вот, если возможно, сделай так, как я тебя попрошу. Я не люблю плакать за ужином. Утро придёт в своё время, и поутру мне всё равно, сколько я буду плакать о тех, кто умер и ушёл. Это всё, что мы можем сделать для несчастных. Мы можем лишь остричь по ним волосы да утереть слёзы со щёк. У меня был брат, погибший под Троей; он был вовсе не худшим из тех, кто там был; ты наверняка знал его — звали его Антилох; сам я никогда его не видел, но говорят, что он был на редкость быстроног и отважен в бою.
— Твоё благоразумие, друг мой, — отвечал Менелай, — превосходит твои годы. Ясно, что ты пошёл в отца. Сразу видно, когда человек — сын того, кого небо благословило и женою, и потомством, — а Нестора оно благословляло от начала и до конца во все его дни, даровав ему бодрую старость в собственном доме, с сыновьями вокруг, которые и благонравны, и доблестны. Итак, положим конец всем этим слезам и снова займёмся ужином. Пусть нам польют воды на руки. Мы с Телемахом сможем обстоятельно поговорить друг с другом поутру.
Тогда Асфалион, один из слуг, полил им воды на руки, и они протянули руки к яствам, что лежали перед ними.
Тогда дочь Зевса Елена задумала иное. Она подмешала в вино зелье, прогоняющее всякую заботу, печаль и дурное расположение духа. Кто выпьет вина с этим зельем, тот не сможет пролить ни единой слезы весь остаток дня, даже если умрут у него и отец, и мать, или если у него на глазах изрубят на куски брата или сына. Это зелье, столь могущественное и целебное, дала Елене Полидамна, жена Фона, женщина из Египта, где растут всевозможные травы, одни — добрые, чтобы класть их в чашу для смешения, а другие — ядовитые. К тому же каждый во всей той стране — искусный врачеватель, ибо они из рода Пэона. Положив это зелье в чашу и велев слугам обнести всех вином, Елена сказала:
— Менелай, сын Атрея, и вы, мои добрые друзья, сыновья почтенных мужей (что бывает по воле Зевса, ибо он подаёт и добро, и зло и может делать что пожелает), пируйте здесь как вам угодно и послушайте, пока я расскажу вам подходящую к случаю повесть. Я не могу, право, назвать все до единого подвиги Одиссея, но могу рассказать, что он сделал, когда был под Троей и вы, ахейцы, терпели всяческие беды. Он покрыл себя ранами и синяками, оделся в одни лохмотья и вошёл во вражеский город, похожий на слугу или нищего и совсем не такой, каким бывал среди своих. В этом обличье он вошёл в город Трою, и никто ничего ему не сказал. Я одна узнала его и стала расспрашивать, но он был слишком хитёр для меня. Когда же я омыла его, умастила, дала ему одежду и торжественно поклялась не выдавать его троянцам, пока он благополучно не вернётся в свой стан и к кораблям, он рассказал мне всё, что замышляли ахейцы. Он убил многих троянцев и собрал много сведений, прежде чем добрался до аргивского стана, и обо всём этом троянские женщины голосили, я же радовалась, ибо сердце моё уже начинало тосковать по дому, и я была несчастна из-за зла, которое причинила мне Афродита, уведя меня туда, прочь от моей страны, от моей дочери и от моего законного мужа, который, право, ничем не обделён ни обликом, ни разумом.
Тогда Менелай сказал: «Всё, что ты говоришь, милая жена, правда. Я много странствовал и много имел дела с героями, но никогда не видел другого такого мужа, как Одиссей. А какую выдержку и какое мужество он выказал внутри деревянного коня, где все храбрейшие из аргивян сидели в засаде, чтобы принести троянцам смерть и погибель. В тот самый миг ты подошла к нам; верно, какой-то бог, желавший добра троянцам, подбил тебя на это, и с тобою был Деифоб. Трижды обошла ты наше укрытие и похлопала по нему; ты звала наших вождей каждого по имени и подражала голосам всех наших жён, — Диомед, Одиссей и я со своих мест внутри слышали, какой шум ты подняла. Мы с Диомедом не могли решить, выскочить ли нам тотчас же или ответить тебе изнутри, но Одиссей всех нас удержал, и мы сидели совсем тихо, все, кроме Антикла, который уже начал было тебе отвечать, когда Одиссей зажал ему рот обеими своими могучими руками и не отпускал. Это и спасло всех нас, ибо он не давал Антиклу и рта раскрыть, пока Афина снова не увела тебя прочь».
— Как печально, — воскликнул Телемах, — что всё это не помогло спасти его, как не помогло и его собственное железное мужество. Но теперь, государь, будь добр, отпусти нас всех спать, чтобы мы могли лечь и насладиться благим даром сна.
Тогда Елена велела служанкам постелить постели в покое надвратной башни, застелить их добрыми красными коврами, а поверх разостлать покрывала и положить шерстяные плащи, чтобы гостям было чем укрыться. И служанки вышли, неся факел, и постелили постели, к которым вскоре слуга проводил чужеземцев. Так Телемах и Писистрат спали там, в преддверии, а сын Атрея лёг во внутреннем покое, и рядом с ним — прелестная Елена.
Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, Менелай встал и оделся. Он подвязал сандалии к своим прекрасным ногам, перекинул меч через плечо и вышел из своего покоя, подобный бессмертному богу. Затем, сев рядом с Телемахом, он сказал:
— Что же, Телемах, привело тебя в это долгое морское плавание в Лакедемон? По общественному ли ты делу или по личному? Расскажи мне обо всём.
— Я пришёл, государь, — отвечал Телемах, — узнать, не можешь ли ты рассказать мне что-нибудь о моём отце. Меня объедают, разоряя мой дом; моё прекрасное имение расхищают, и дом мой полон злодеев, которые без конца режут множество моих овец и быков под предлогом сватовства к моей матери. Потому я припадаю к твоим коленям с мольбой: быть может, ты поведаешь мне о печальном конце моего отца — видел ли ты его своими глазами или слышал о нём от какого-нибудь другого странника; ибо он был человек, рождённый для бед. Не смягчай ничего из жалости ко мне, но расскажи со всей прямотой в точности то, что ты видел. Если мой храбрый отец Одиссей когда-либо верно служил тебе словом или делом, когда вы, ахейцы, терпели лишения от троянцев, вспомни это теперь ради меня и расскажи мне всё по правде.
Менелай, услышав это, был сильно возмущён. «Вот как, — воскликнул он, — эти трусы хотят завладеть ложем храброго мужа? С таким же успехом лань могла бы положить своих новорождённых детёнышей в логово льва, а сама уйти пастись в лес или в какую-нибудь травянистую лощину: лев, вернувшись в своё логово, живо расправится с обоими — так же расправится и Одиссей с этими женихами. Клянусь отцом Зевсом, Афиной и Аполлоном, если Одиссей всё ещё тот же, каким был, когда боролся на Лесбосе с Филомелеидом и так тяжело швырнул его наземь, что все ахейцы приветствовали его кликами, — если он всё ещё таков и подойдёт к этим женихам, то недолго им жить и горькой будет их свадьба. Что же до твоих вопросов, то я не стану ни уклоняться, ни обманывать тебя, но без утайки расскажу тебе всё, что поведал мне морской старец».
— Я стремился добраться сюда, но боги задержали меня в Египте, ибо мои гекатомбы не вполне удовлетворили их, а боги очень строги насчёт того, что им причитается. Так вот, у берегов Египта, примерно на таком расстоянии, какое корабль может пройти за день с добрым крепким ветром в корму, есть остров под названием Фарос — на нём хорошая гавань, из которой суда могут выйти в открытое море, набрав воды, — и здесь боги продержали меня в безветрии двадцать дней, без единого дуновения попутного ветра, который помог бы мне продвинуться вперёд. Мы бы совсем истощили запасы, и мои люди умерли бы с голоду, если бы одна богиня не сжалилась надо мною и не спасла меня, — то была Эйдотея, дочь Протея, морского старца, ибо я очень пришёлся ей по сердцу.
— Она пришла ко мне однажды, когда я был один, как часто бывало, ибо мои люди расходились по всему острову со своими зазубренными крючками в надежде поймать рыбку-другую, чтобы спастись от мук голода. «Чужеземец, — сказала она, — мне кажется, что тебе нравится так голодать, — во всяком случае, это не слишком тебя тревожит, ибо ты сидишь здесь день за днём, даже не пытаясь уйти, хотя твои люди мало-помалу умирают».
— «Знай же, — сказал я, — какой бы из богинь ты ни была, что я остаюсь здесь не по своей воле, но, верно, прогневил богов, живущих на небе. Скажи же мне, ибо боги знают всё, кто из бессмертных так препятствует мне, и скажи мне также, как мне переплыть море, чтобы достичь своего дома».
— «Чужеземец, — отвечала она, — я всё растолкую тебе ясно. Живёт здесь неподалёку под морем бессмертный старец по имени Протей. Он египтянин, и люди говорят, что он мой отец; он старший слуга Посейдона и знает каждую пядь морского дна. Если ты сумеешь изловить его и крепко держать, он расскажет тебе о твоём плавании, каким путём тебе идти и как переплыть море, чтобы достичь своего дома. Он расскажет тебе также, если пожелаешь, обо всём, что делалось в твоём доме, хорошем и дурном, пока ты был в своём долгом и опасном странствии».
— «Можешь ли ты указать мне, — сказал я, — какую-нибудь хитрость, с помощью которой я мог бы поймать этого старого бога так, чтобы он ничего не заподозрил и не раскрыл меня? Ибо бога нелегко поймать — по крайней мере смертному человеку».
— «Чужеземец, — сказала она, — я всё растолкую тебе ясно. Около того времени, когда солнце достигнет середины неба, морской старец выходит из-под волн, возвещённый Западным ветром, который покрывает рябью воду над его головой. Едва выйдя, он ложится и засыпает в большой морской пещере, куда тюлени — птенцы Халосидны, как их называют, — тоже выходят из седого моря и засыпают стадами вокруг него; и приносят они с собою очень сильный рыбный запах. Завтра рано поутру я отведу тебя в это место и помещу тебя в засаду. Выбери же трёх лучших людей, какие есть у тебя на кораблях, и я расскажу тебе все уловки, которые старец станет пускать в ход против тебя».
— «Сперва он осмотрит всех своих тюленей и пересчитает их; затем, осмотрев их и сосчитав по пяти пальцам, он заснёт среди них, как пастух среди своих овец. Как только увидишь, что он заснул, хватай его; напряги все свои силы и держи его крепко, ибо он всеми силами будет стараться вырваться от тебя. Он будет превращаться во всякую тварь, что ходит по земле, станет и огнём, и водою; но ты держи его крепко и сжимай всё сильнее и сильнее, пока он не заговорит с тобой и не примет снова тот облик, в каком ты видел его, когда он засыпал; тогда можешь ослабить хватку и отпустить его; и ты можешь спросить его, кто из богов гневается на тебя и что тебе делать, чтобы достичь своего дома за морями».
— Сказав так, она нырнула под волны, а я повернул назад, туда, где мои корабли стояли рядами на берегу; и сердце моё омрачилось заботой, пока я шёл. Когда я дошёл до своего корабля, мы приготовили ужин, ибо спускалась ночь, и расположились на ночлег на берегу.
— Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, я взял трёх человек, на чью доблесть во всяком деле больше всего мог положиться, и пошёл вдоль берега моря, усердно молясь небу. Тем временем богиня принесла мне со дна моря четыре тюленьи шкуры, все только что содранные, ибо она задумала сыграть шутку со своим отцом. Затем она вырыла четыре ямы, чтобы нам в них лечь, и села ждать, пока мы подойдём. Когда мы подошли к ней вплотную, она уложила нас в ямы одного за другим и набросила на каждого из нас по тюленьей шкуре. Наша засада была бы невыносима, ибо зловоние рыбных тюленей было мучительнейшим, — кто же ляжет спать с морским чудищем, если может этого избежать? — но и здесь богиня помогла нам и придумала средство, принёсшее нам великое облегчение: она положила каждому под ноздри немного амброзии, столь благоуханной, что она заглушала запах тюленей.
— Мы прождали всё утро, терпеливо снося своё положение и глядя, как тюлени сотнями выходят греться на морском берегу, пока в полдень не вышел и морской старец; найдя своих жирных тюленей, он обошёл их и пересчитал. Нас он сосчитал одними из первых и ничуть не заподозрил обмана, но лёг спать, как только окончил счёт. Тогда мы с криком бросились на него и схватили; и он тотчас взялся за свои старые уловки и превратился сперва в льва с огромной гривой; затем вдруг он стал драконом, леопардом, диким вепрем; в следующий миг он был текучей водой, а затем тотчас же — деревом, но мы держались за него и ни разу не ослабили хватки, пока наконец хитрый старик не пришёл в изнеможение и не сказал: «Кто из богов, сын Атрея, замыслил с тобою эту хитрость, чтобы поймать меня и схватить против моей воли? Чего ты хочешь?»
— «Ты и сам это знаешь, старец, — отвечал я, — и ничего не выиграешь, пытаясь отделаться от меня. Дело в том, что меня так долго держат на этом острове, и я не вижу никакого знака, что смогу отсюда выбраться. Я совсем падаю духом; скажи же мне, ибо вы, боги, знаете всё, кто из бессмертных препятствует мне, и скажи также, как мне переплыть море, чтобы достичь своего дома?»
— «Тогда, — сказал он, — если ты хочешь завершить плавание и быстро вернуться домой, ты должен принести жертвы Зевсу и остальным богам, прежде чем взойти на корабль; ибо суждено тебе не вернуться к своим друзьям и в свой дом, пока ты не возвратишься к небом питаемому потоку Египта и не принесёшь священных гекатомб бессмертным богам, царствующим на небе. Когда ты это сделаешь, они позволят тебе завершить твоё плавание».
— Сердце моё разрывалось, когда я услышал, что должен снова совершить весь этот долгий и страшный путь назад в Египет; тем не менее я ответил: «Я сделаю всё, старец, что ты возложил на меня; но скажи мне теперь, и скажи правду, все ли ахейцы, которых мы с Нестором оставили позади, отплывая из-под Трои, благополучно добрались до дому, или кто-нибудь из них нашёл дурной конец то ли на своём корабле, то ли среди друзей, когда дни его битв уже миновали».
— «Сын Атрея, — отвечал он, — зачем ты спрашиваешь меня? Лучше бы тебе не знать того, что я могу тебе рассказать, ибо глаза твои непременно наполнятся слезами, когда ты услышишь мою повесть. Многие из тех, о ком ты спрашиваешь, умерли и ушли, но многие ещё остались, и лишь двое из главных вождей ахейцев погибли на обратном пути домой. Что же до случившегося на поле битвы — ты сам был там. Третий ахейский вождь всё ещё в море, жив, но не может вернуться. Аякс потерпел крушение, ибо Посейдон бросил его на огромные Гирейские скалы; тем не менее он дал ему невредимым выбраться из воды, и, несмотря на всю ненависть Афины, Аякс избежал бы смерти, если бы не погубил себя хвастовством. Он сказал, что боги не могли бы его утопить, даже если бы пытались, и когда Посейдон услышал эту похвальбу, он схватил трезубец обеими своими могучими руками и расколол Гирейскую скалу надвое. Основание осталось на месте, но та часть, на которой сидел Аякс, низринулась в море и увлекла Аякса за собой; так он наглотался солёной воды и утонул».
— «Твой брат со своими кораблями спасся, ибо его хранила Гера, но когда он уже почти достиг высокого Малейского мыса, его застигла сильная буря, которая снова унесла его в море, сильно против его воли, и пригнала к оконечности земли, где некогда жил Фиест, но где жил тогда Эгисф. Вскоре, однако, казалось, что он всё-таки благополучно вернётся, ибо боги повернули ветер на прежнее направление, и они достигли дома; и тогда Агамемнон целовал родную землю и проливал слёзы радости, оказавшись в своей стране».
— «Был же у Эгисфа дозорный, которого он постоянно держал на страже и которому обещал два таланта золота. Этот человек целый год высматривал, чтобы Агамемнон не ускользнул от него и не приготовил войну; и вот, увидев, что Агамемнон проходит мимо, он пошёл и сказал Эгисфу, который тотчас начал строить против него козни. Он отобрал двадцать храбрейших своих воинов и поместил их в засаду по одну сторону галереи, а по другую сторону приготовил пир. Затем он послал за Агамемноном колесницы и всадников и пригласил его на пир, но замышлял он злое. Он привёл его туда, ничего не подозревавшего о судьбе, что его ожидала, и убил его, когда пир был окончен, словно резал быка на бойне; не осталось в живых ни одного из спутников Агамемнона, ни одного из людей Эгисфа, но все они были перебиты там, в галереях».
— Так говорил Протей, и сердце моё разрывалось, пока я слушал его. Я сел на песок и заплакал; мне казалось, что я не могу больше ни жить, ни смотреть на свет солнца. Вскоре, когда я вдоволь наплакался и навалялся по земле, морской старец сказал: «Сын Атрея, не трать больше времени на столь горький плач; это не принесёт никакой пользы; ищи путь домой как можно скорее, ибо Эгисф, может быть, ещё жив, и даже если Орест опередил тебя и убил его, ты ещё можешь поспеть к его погребению».
— Тогда, несмотря на всю мою скорбь, я утешился и сказал: «Об этих двоих я теперь знаю; скажи же мне о третьем, о котором ты упомянул: жив ли он ещё, но в море и не может вернуться домой? Или он умер? Скажи мне, как бы ни было это горько для меня».
— «Третий, — отвечал он, — это Одиссей, что живёт на Итаке. Я вижу его на острове, горько скорбящим в доме нимфы Калипсо, которая держит его в плену, и он не может достичь родины, ибо нет у него ни кораблей, ни гребцов, чтобы переправить его через море. А что до твоей собственной кончины, Менелай, то ты умрёшь не в Аргосе: боги перенесут тебя на Елисейскую равнину, что лежит на краю земли. Там царствует русокудрый Радамант, и люди живут там легче, чем где-либо ещё на свете, ибо в Элизиуме не бывает ни дождя, ни града, ни снега, но Океан непрестанно посылает Зефира, что тихо поёт, веющий с моря, и дарит всем людям свежие силы. Это будет тебе за то, что ты взял в жёны Елену и стал зятем Зевса».
— Сказав так, он нырнул под волны, а я вернулся с товарищами к кораблям, и сердце моё, пока я шёл, было омрачено заботой. Придя к кораблям, мы приготовили ужин, ибо наступала ночь, и расположились на ночлег на берегу. Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, мы спустили корабли на воду, поставили на них мачты и паруса; потом взошли на борт сами, сели на скамьи и ударили вёслами по седому морю. Я снова поставил свои корабли в питаемом небом потоке Египта и принёс гекатомбы, полные и достаточные. Умилостивив так гнев небес, я насыпал курган в память Агамемнона, чтобы имя его жило вечно, а после того быстро доплыл домой, ибо боги послали мне попутный ветер.
— А теперь о тебе: останься здесь ещё дней на десять или двенадцать, и тогда я снаряжу тебя в путь. Я сделаю тебе славный подарок — колесницу и трёх коней. Дам я тебе и прекрасный кубок, чтобы всю жизнь, совершая возлияние бессмертным богам, ты вспоминал обо мне.
— Сын Атрея, — отвечал Телемах, — не удерживай меня дольше; я был бы рад пробыть у тебя ещё хоть целый год; беседа твоя так мне приятна, что я ни разу не пожелал бы очутиться дома, у родителей; но мои спутники, которых я оставил в Пилосе, уже теряют терпение, а ты задерживаешь меня вдали от них. Что же до подарка, который ты, быть может, захочешь мне сделать, то я предпочёл бы какую-нибудь драгоценную утварь. Коней я не повезу с собой на Итаку, но оставлю их украшать твои собственные конюшни, ибо в твоём царстве много равнинной земли, где растёт лотос, а также лабазник, пшеница и ячмень, и овёс с белыми раскидистыми колосьями; на Итаке же у нас нет ни открытых полей, ни ристалищ, и страна там больше годится для коз, чем для коней, и за то она мне ещё милее. Ни на одном из наших островов нет много ровной земли, пригодной для коней, а на Итаке — меньше всего.
Менелай улыбнулся и взял руку Телемаха в свою. — То, что ты говоришь, — сказал он, — показывает, что ты из доброго рода. Я могу и хочу сделать для тебя такую замену и подарю тебе лучшую и драгоценнейшую утварь во всём моём доме. Это чаша для смешения вина работы самого Гефеста, из чистого серебра, кроме края, который выложен золотом. Её дал мне Федим, царь сидонян, когда я гостил у него, заехав туда на обратном пути домой. Её я и дарю тебе.
Так они беседовали [а гости всё приходили в дом царя. Они пригоняли овец и приносили вино, а жёны их снабдили их хлебом в дорогу; и они хлопотали, готовя себе обед во дворах].
Тем временем женихи метали диски и копья в цель на ровной площадке перед домом Одиссея и вели себя со всей прежней наглостью. Антиной и Евримах, их вожаки и первые среди них во всём, сидели вместе, когда к ним подошёл Ноэмон, сын Фрония, и сказал Антиною:
— Знаем ли мы, Антиной, в какой день Телемах вернётся из Пилоса? У него мой корабль, а он нужен мне, чтобы переправиться в Элиду: у меня там двенадцать кобылиц с годовалыми жеребятами-мулами, ещё не объезженными, и я хочу пригнать сюда одного из них и объездить его.
Они были поражены, услышав это, ибо были уверены, что Телемах вовсе не ездил в город Нелея. Они думали, что он просто где-то в поместьях, при овцах или у свинопаса; поэтому Антиной сказал: «Когда он уехал? Скажи мне правду: и каких юношей он взял с собою? Были то свободные люди или его собственные рабы — ведь он мог устроить и так? Скажи мне также: сам ли ты по доброй воле дал ему корабль, потому что он попросил, или он взял его без твоего позволения?»
— Я одолжил его ему, — отвечал Ноэмон, — да и что мне было делать, когда человек его положения сказал, что он в затруднении, и попросил меня об услуге? Отказать я никак не мог. А с ним поехали лучшие юноши, какие у нас есть, и я видел, как на борт взошёл кормчим Ментор — или какой-то бог, во всём на него похожий. Не могу понять этого: ведь я сам видел Ментора здесь вчера утром, а между тем он тогда отправлялся в Пилос.
Затем Ноэмон вернулся в дом своего отца, а Антиной и Евримах сильно разгневались. Они велели остальным прекратить игры и прийти сесть вместе с ними. Когда те пришли, Антиной, сын Евпейта, заговорил во гневе. Сердце его почернело от ярости, а глаза метали огонь, когда он сказал:
— Клянусь небесами, это плавание Телемаха — дело весьма серьёзное; мы были уверены, что из него ничего не выйдет, а юнец ускользнул вопреки нам, да ещё с отборной дружиной. Скоро он начнёт доставлять нам хлопоты; пусть бы Зевс погубил его прежде, чем он возмужает. Так дайте же мне корабль и двадцать гребцов, и я подстерегу его в проливе между Итакой и Замом; тогда он проклянёт тот день, когда отправился разузнавать об отце.
Так он сказал, и остальные одобрили его слова; затем все они ушли в дом.
Вскоре Пенелопа узнала о том, что замышляли женихи; ибо слуга Медонт подслушал их снаружи, за внешним двором, пока они строили свои козни внутри, и пошёл рассказать об этом своей госпоже. Когда он переступил порог её покоя, Пенелопа сказала: «Медонт, зачем женихи прислали тебя сюда? Неужто велеть служанкам бросить хозяйские дела и стряпать для них обед? Пусть бы они впредь не сватались и не пировали ни здесь, ни где-либо ещё, но пусть нынешний раз будет самым последним, — так вы все расточаете достояние моего сына! Разве отцы ваши не рассказывали вам, когда вы были детьми, как добр был к ним Одиссей — никогда ничего не делал своевольно и ни с кем не говорил сурово? Цари порой говорят всякое и одного человека жалуют, а другого невзлюбят, но Одиссей никогда ни с кем не поступил несправедливо, — это и показывает, как дурны ваши сердца и что благодарности не осталось на этом свете».
Тогда Медонт сказал: «Хотел бы я, госпожа, чтобы этим всё и ограничилось; но они замышляют нечто куда более страшное — да расстроит небо их умысел! Они хотят попытаться убить Телемаха, когда он будет возвращаться домой из Пилоса и Лакедемона, куда он ездил разузнать об отце».
Тогда сердце Пенелопы упало, и долго она не могла вымолвить ни слова; глаза её наполнились слезами, и голос не повиновался ей. Наконец, однако, она сказала: «Зачем мой сын покинул меня? Какая была ему нужда пускаться в плавание на кораблях, что, словно морские кони, совершают долгие переходы по океану? Неужто он хочет умереть, не оставив никого, кто сохранил бы его имя?»
— Не знаю, — отвечал Медонт, — побудил ли его к тому какой-нибудь бог или он поехал по собственному порыву, чтобы узнать, умер ли его отец или жив и возвращается домой.
Затем он снова спустился вниз, оставив Пенелопу в муках горя. В доме было много сидений, но у неё не было сил сесть ни на одно из них; она могла лишь броситься на пол своего покоя и плакать; и тогда все служанки в доме, и старые и молодые, собрались вокруг неё и тоже заплакали, пока наконец она в порыве скорби не воскликнула:
— Милые мои, небу было угодно испытать меня бо́льшими бедами, чем любую другую женщину моих лет и моей страны. Сперва я потеряла храброго, львиносердого мужа, наделённого всеми доблестями под небом, чьё имя было велико по всей Элладе и в срединном Аргосе, а теперь мой милый сын отдан во власть ветров и волн, и я не слышала ни слова о том, что он покидает дом. Негодницы, ни одной из вас и в голову не пришло поднять меня с постели, хотя все вы прекрасно знали, когда он отправлялся. Знай я, что он задумал это плавание, ему пришлось бы отказаться от него, как бы он к нему ни стремился, или оставить меня мёртвой — одно из двух. Теперь же пусть кто-нибудь из вас пойдёт и позовёт старого Долия, которого дал мне отец, когда я выходила замуж, и который смотрит за моим садом. Велите ему тотчас пойти и рассказать всё Лаэрту: может быть, тот сумеет придумать, как склонить сочувствие народа на нашу сторону, против тех, кто стремится истребить его род и род Одиссея.
Тогда милая старая кормилица Евриклея сказала: «Можешь убить меня, госпожа, или оставить жить в твоём доме, как тебе угодно, но я скажу тебе всю правду. Я всё знала и дала ему всё, что он хотел, — и хлеба, и вина, но он взял с меня торжественную клятву ничего не говорить тебе дней десять или двенадцать, если только ты сама не спросишь или не услышишь о его отъезде, ибо он не хотел, чтобы ты портила свою красоту слезами. А теперь, госпожа, умой лицо, перемени одежду и поднимись наверх со служанками вознести молитвы Афине, дочери эгидодержавного Зевса, ибо она может спасти его, даже если он в самой пасти смерти. Не тревожь Лаэрта: у него и так довольно горя. К тому же не могу я поверить, чтобы боги так ненавидели род сына Аркесия; нет, останется сын, который придёт ему на смену и унаследует и дом, и прекрасные поля, что раскинулись далеко вокруг него».
Этими словами она заставила свою госпожу перестать плакать и осушила слёзы на её глазах. Пенелопа умыла лицо, переменила одежду и поднялась наверх со своими служанками. Затем она насыпала в корзину дроблёного ячменя и начала молиться Афине.
— Услышь меня, — взывала она, — дочь эгидодержавного Зевса, неутомимая! Если когда-либо Одиссей, пока был здесь, сжигал тебе тучные бёдра овец или телиц, вспомни об этом ныне мне во благо и спаси моего милого сына от злодейства женихов.
Она громко возопила, говоря это, и богиня услышала её молитву; тем временем женихи шумели по всей крытой галерее, и один из них сказал:
— Царица готовится к свадьбе с кем-то из нас. Ей и невдомёк, что сын её уже обречён на смерть.
Так они говорили, но не знали, что должно было случиться. Тогда Антиной сказал: «Товарищи, не будем говорить громко, чтобы что-нибудь не донеслось в дом. Встанем и молча сделаем то, в чём мы все единодушны».
Затем он выбрал двадцать человек, и они спустились к своему кораблю и к морскому берегу; они стащили судно на воду, поставили на нём мачту и паруса; привязали вёсла к уключинам кручёными ремнями из кожи, всё как подобает, и подняли вверх белые паруса, а их проворные слуги принесли им доспехи. Потом они поставили корабль на якорь неподалёку от берега, снова сошли на сушу, поужинали и стали ждать, пока наступит ночь.
А Пенелопа лежала наверху в своём покое, не в силах ни есть, ни пить, и всё гадала, спасётся ли её храбрый сын или его одолеют злодеи-женихи. Подобно львице, попавшей в тенета, когда охотники обступают её со всех сторон, она думала и думала, пока не погрузилась в сон и не простёрлась на ложе, лишённая мысли и движения.
Тогда Афина задумала иное и сотворила призрак в образе сестры Пенелопы, Ифтимы, дочери Икария, что была замужем за Евмелом и жила в Ферах. Она велела призраку пойти в дом Одиссея и заставить Пенелопу перестать плакать; и он вошёл в её покой через отверстие, сквозь которое проходил ремень, чтобы притягивать дверь, и, склонившись над её головой, сказал:
— Ты спишь, Пенелопа: боги, живущие в блаженстве, не потерпят, чтобы ты плакала и так печалилась. Твой сын не сделал им никакого зла, а потому он ещё вернётся к тебе.
Пенелопа, сладко дремавшая у врат страны сновидений, отвечала: «Сестра, зачем ты пришла сюда? Ты бываешь у меня нечасто, но, верно, это потому, что живёшь так далеко. Так мне, значит, перестать плакать и отогнать все печальные мысли, что терзают меня? Мне, потерявшей храброго, львиносердого мужа, наделённого всеми доблестями под небом, чьё имя было велико по всей Элладе и в срединном Аргосе; а теперь и мой милый сын уплыл на корабле — неразумный юнец, вовсе не привыкший ни к лишениям, ни к тому, чтобы вращаться среди собраний мужей. О нём я тревожусь даже больше, чем о муже; я вся дрожу, когда думаю о нём, как бы с ним чего не случилось — либо от людей, к которым он отправился, либо на море, ибо у него много врагов, которые замышляют против него и решились убить его прежде, чем он вернётся домой».
Тогда призрак сказал: «Ободрись и не предавайся такому смятению. С ним отправился тот, кого многие были бы рады иметь рядом с собою, — я говорю об Афине; это она сжалилась над тобою и послала меня передать тебе эту весть».
— Тогда, — сказала Пенелопа, — если ты бог или послан сюда по божественному повелению, расскажи мне и о том, другом несчастном: жив ли он ещё или уже умер и пребывает в доме Аида?
И призрак сказал: «Я не скажу тебе наверное, жив он или мёртв, и нет пользы в пустых речах».
Затем он исчез сквозь отверстие для ремня в двери и растаял в воздухе; а Пенелопа поднялась ото сна освежённой и утешенной — так ясен был её сон.
Тем временем женихи взошли на корабль и поплыли своим путём по морю, замышляя убить Телемаха. Есть же скалистый островок, называемый Астерида, невеликий, посреди пролива между Итакой и Замом, и по обе стороны его есть гавань, где может стать корабль. Там-то ахейцы и засели в засаде.