но когда солнце поднималось из прекрасного моря на небесную твердь, чтобы светить смертным и бессмертным, они достигли Пилоса, города Нелея. А народ Пилоса собрался на морском берегу, чтобы принести в жертву чёрных быков Посейдону, владыке землетрясений. Там было девять сходов, по пятьсот человек в каждом, и на каждый сход приходилось по девять быков. Когда они вкушали потроха и сжигали бедренные кости [на углях] во имя Посейдона, Телемах и его спутники прибыли, свернули паруса, поставили корабль на якорь и сошли на берег.
Афина шла впереди, а Телемах следовал за ней. Вскоре она сказала: «Телемах, тебе нисколько не следует робеть или смущаться; ты пустился в это плавание, чтобы попытаться узнать, где погребён твой отец и как он встретил свой конец; так ступай прямо к Нестору, и посмотрим, что он может нам рассказать. Попроси его говорить правду, и он не солжёт, ибо он превосходный человек».
— Но как, Ментор, — отвечал Телемах, — посмею я подойти к Нестору и как мне к нему обратиться? Я ещё не привык вести долгие беседы с людьми и стыжусь начать расспрашивать того, кто настолько старше меня.
— Кое-что, Телемах, — отвечала Афина, — подскажет тебе твоё собственное чутьё, а дальше надоумит небо; ибо я уверен, что боги были с тобой от самого твоего рождения и доныне.
Затем она быстро пошла дальше, а Телемах следовал за ней по пятам, пока они не дошли до места, где собрались сходы пилосского народа. Там они нашли Нестора, сидевшего со своими сыновьями, а его люди вокруг хлопотали, готовя обед, и насаживали куски мяса на вертела, пока другие куски жарились. Увидев чужестранцев, они столпились вокруг них, взяли их за руки и пригласили занять места. Сын Нестора Писистрат тотчас подал руку каждому из них и усадил их на мягкие овечьи шкуры, лежавшие на песке возле его отца и брата Фрасимеда. Затем он дал им их долю потрохов и налил им вина в золотой кубок, подав его сперва Афине и вместе с тем приветствуя её.
— Помолись, господин, — сказал он, — царю Посейдону, ибо ты пришёл на его праздник; когда же ты должным образом помолишься и совершишь возлияние, передай кубок своему другу, чтобы и он сделал то же. Не сомневаюсь, что и он воздевает руки в молитве, ибо человек не может жить на свете без Бога. Но он моложе тебя и почти мой ровесник, поэтому я отдам первенство тебе.
С этими словами он подал ей кубок. Афина сочла весьма правильным и подобающим, что он подал кубок первой именно ей, и потому принялась усердно молиться Посейдону. «О ты, — воскликнула она, — что объемлешь землю, благоволи исполнить молитвы рабов твоих, взывающих к тебе. Особенно же молим тебя ниспослать твою милость Нестору и его сыновьям; а затем воздай и остальному пилосскому народу щедрой наградой за добрую гекатомбу, которую они тебе приносят. Наконец, даруй Телемаху и мне счастливый исход того дела, что привело нас на корабле в Пилос».
Окончив так свою молитву, она передала кубок Телемаху, и он помолился так же. Вскоре, когда наружное мясо изжарилось и было снято с вертелов, кравчие дали каждому его долю, и все превосходно пообедали. Когда же они вдоволь насытились едой и питьём, заговорил Нестор, геренский конник.
— Теперь, — сказал он, — когда наши гости отобедали, лучше всего спросить их, кто они такие. Кто же вы, чужестранцы, и из какой гавани приплыли? Вы торговцы? или вы бороздите моря, как разбойники, поднимая руку на всякого, и всякий поднимает руку на вас?
Телемах отвечал смело, ибо Афина вселила в него мужество, чтобы расспросить об отце и стяжать себе добрую славу.
— Нестор, — сказал он, — сын Нелея, слава ахейского имени, ты спрашиваешь, откуда мы прибыли, и я скажу тебе. Мы пришли с Итаки, что лежит под Неритом, и дело, о котором я хочу говорить, касается меня лично, а не народа. Я ищу вестей о несчастном отце моём Одиссее, который, как говорят, вместе с тобою разорил город Трою. Мы знаем, какая участь постигла каждого из прочих героев, сражавшихся под Троей, но об Одиссее небо скрыло от нас даже и то, умер ли он вообще, ибо никто не может достоверно сказать нам, где он погиб, — пал ли он в битве на суше или сгинул в море среди волн Амфитриты. Потому я припадаю к твоим коленям с мольбой: быть может, ты согласишься поведать мне о его печальном конце — видел ли ты его своими глазами или слышал о нём от какого-нибудь другого странника, ибо он был человек, рождённый для бед. Не смягчай ничего из жалости ко мне, но расскажи со всей прямотой в точности то, что ты видел. Если мой храбрый отец Одиссей когда-либо верно служил тебе словом или делом, когда вы, ахейцы, терпели лишения среди троянцев, вспомни это теперь ради меня и расскажи мне всё по правде.
— Друг мой, — отвечал Нестор, — ты пробуждаешь в моей памяти время великой скорби, ибо храбрые ахейцы много претерпели и на море, когда разбойничали под началом Ахиллеса, и в битвах перед великим городом царя Приама. Лучшие наши мужи пали там все до единого — Аякс, Ахиллес, Патрокл, равный богам в совете, и мой собственный милый сын Антилох, человек на редкость быстроногий и отважный в бою. Но мы претерпели и много больше этого; да и какой смертный язык мог бы рассказать всю повесть целиком? Хоть бы ты остался здесь и расспрашивал меня пять лет или даже шесть, я не смог бы поведать тебе всего, что претерпели ахейцы, и ты, утомившись моим рассказом, отправился бы домой прежде, чем он закончится. Девять долгих лет пускали мы в ход всевозможные хитрости, но рука неба была против нас; и всё это время не было никого, кто мог бы сравниться с твоим отцом в изворотливости ума, — если только ты и вправду его сын, — я едва верю своим глазам, — и говоришь ты совсем как он, — никто бы не сказал, что люди столь разного возраста могут говорить так похоже. Он и я от начала и до конца ни разу ни в чём не расходились ни в стане, ни в совете, но единые сердцем и помыслами советовали аргивянам, как всё устроить к лучшему.
— Когда же мы разорили город Приама и отплывали на своих кораблях, как рассеяло нас небо, тогда Зевсу угодно было досадить аргивянам на обратном пути; ибо не все они были мудры и разумны, и оттого многие пришли к дурному концу через гнев Зевсовой дочери Афины, которая посеяла ссору между двумя сыновьями Атрея.
— Сыновья Атрея созвали собрание не так, как подобало, ибо был закат и ахейцы отяжелели от вина. Когда они объяснили, зачем созвали народ, оказалось, что Менелай стоял за то, чтобы тотчас же плыть домой, и это не понравилось Агамемнону, который полагал, что нам следует подождать, пока мы не принесём гекатомбы, дабы умилостивить гнев Афины. Глупец, он мог бы знать, что не склонит её на свою сторону, ибо когда боги приняли решение, они не меняют его с лёгкостью. Так стояли они оба, перебрасываясь резкими словами, и тут ахейцы вскочили на ноги с криком, раздиравшим воздух, и разделились во мнениях о том, что им делать.
— В ту ночь мы отдыхали, питая свой гнев, ибо Зевс замышлял против нас недоброе. А наутро одни из нас стащили корабли на воду и погрузили на борт своё добро вместе с женщинами, остальные же, около половины, остались с Агамемноном. Мы — другая половина — взошли на корабли и отплыли; и корабли шли хорошо, ибо небо выгладило море. Когда мы достигли Тенедоса, мы принесли жертвы богам, ибо жаждали вернуться домой; но жестокий Зевс ещё не желал, чтобы мы вернулись, и поднял вторую ссору, во время которой некоторые из нас повернули корабли назад и уплыли под началом Одиссея, чтобы примириться с Агамемноном; я же и все корабли, что были со мною, устремились вперёд, ибо я видел, что назревает беда. Сын Тидея тоже пошёл со мною, а с ним и его корабельщики. Позднее Менелай присоединился к нам на Лесбосе и застал нас в раздумье о нашем пути — ибо мы не знали, идти ли нам с внешней стороны Хиоса мимо острова Псиры, оставляя его по левую руку, или с внутренней стороны Хиоса, напротив бурного мыса Миманта. И мы попросили у неба знамения, и было нам явлено знамение о том, что скорее всего мы избегнем опасности, если направим корабли через открытое море к Эвбее. Так мы и сделали, и поднялся попутный ветер, который за ночь быстро домчал нас до Гереста, где мы принесли Посейдону много жертв за то, что он так далеко помог нам в пути. Через четыре дня Диомед и его люди поставили свои корабли в Аргосе, я же держал путь на Пилос, и ветер ни разу не ослабел с того дня, как небо впервые сделало его попутным для меня.
— Вот так, мой милый юный друг, я и вернулся, ничего не услышав о других. Я не знаю ни того, кто благополучно добрался домой, ни того, кто погиб, но, как велит мне долг, я без утайки передам тебе вести, что дошли до меня с тех пор, как я здесь, в своём доме. Говорят, что мирмидоняне благополучно вернулись домой под началом сына Ахиллеса Неоптолема; так же вернулся и доблестный сын Пеанта, Филоктет. Идоменей, опять же, не потерял на море ни одного человека, и все его спутники, избежавшие смерти на поле битвы, благополучно добрались с ним до Крита. Как бы далеко от мира ты ни жил, ты, верно, слышал об Агамемноне и о дурном конце, который он нашёл от руки Эгисфа, — и страшную расплату вскоре понёс за это Эгисф. Посмотри, как хорошо человеку оставить после себя сына, который поступит так, как поступил Орест, убивший вероломного Эгисфа, убийцу своего благородного отца. Так и ты — ведь ты высокий и статный молодец — покажи свою доблесть и стяжай себе имя в сказаниях.
— Нестор, сын Нелея, — отвечал Телемах, — слава ахейского имени, ахейцы восхваляют Ореста, и имя его будет жить во все времена, ибо он благородно отомстил за отца. О, если бы небо даровало мне так же отомстить за наглость нечестивых женихов, которые обижают меня и замышляют мою погибель; но боги не сулят такого счастья ни мне, ни моему отцу, и потому мы должны терпеть, как только можем.
— Друг мой, — сказал Нестор, — теперь, когда ты напомнил мне, я вспоминаю, что слышал, будто у твоей матери много женихов, которые недружелюбны к тебе и разоряют твоё имение. Покорно ли ты сносишь это, или же народное мнение и глас неба против тебя? Кто знает, не вернётся ли Одиссей всё-таки и не воздаст ли этим негодяям сполна, один ли или с отрядом ахейцев за спиной? Если бы Афина возлюбила тебя так же сильно, как возлюбила Одиссея, когда мы сражались под Троей (ибо я никогда ещё не видел, чтобы боги так открыто благоволили к кому-нибудь, как Афина тогда к твоему отцу), если бы она так же заботилась о тебе, как о нём, то иные из этих женихов скоро позабыли бы о своём сватовстве.
Телемах отвечал: «Ничего подобного я ожидать не могу; на это было бы слишком смело надеяться. Я не смею даже думать об этом. Даже если бы того пожелали сами боги, такая удача не могла бы выпасть мне на долю».
На это Афина сказала: «Телемах, что ты говоришь? Длинна рука у неба, если оно пожелает спасти человека; и будь это я, мне было бы всё равно, сколько бы я ни претерпел, прежде чем добраться до дому, лишь бы я был в безопасности, когда наконец окажусь там. Я предпочёл бы это, нежели быстро вернуться домой, а потом быть убитым в собственном доме, как Агамемнон был убит по коварству Эгисфа и своей жены. И всё же смерть неизбежна, и когда пробил час человека, даже боги не могут спасти его, как бы они его ни любили».
— Ментор, — отвечал Телемах, — не будем больше говорить об этом. Нет никакой надежды, что мой отец когда-нибудь вернётся; боги давно уже определили его гибель. Есть, однако, другое, о чём я хотел бы спросить Нестора, ибо он знает много больше, чем кто-либо иной. Говорят, что он царствовал над тремя поколениями, так что говорить с ним — всё равно что говорить с бессмертным. Скажи же мне, Нестор, и скажи правду: как случилось, что Агамемнон умер такой смертью? Что делал Менелай? И как вероломный Эгисф сумел убить человека, настолько лучшего, чем он сам? Не был ли Менелай вдали от ахейского Аргоса, странствуя где-то среди людей, так что Эгисф осмелел и убил Агамемнона?
— Я скажу тебе правду, — отвечал Нестор, — да ты и сам угадал, как всё случилось. Если бы Менелай, вернувшись из-под Трои, застал Эгисфа ещё живым в его доме, не насыпали бы над ним кургана, даже и по смерти, но его выбросили бы за город псам и коршунам, и ни одна женщина не оплакала бы его, ибо он совершил великое злодеяние; но мы были там, тяжко сражаясь под Троей, а Эгисф, спокойно нежившийся в самом сердце Аргоса, неотступной лестью обольщал жену Агамемнона Клитемнестру.
— Поначалу она и знать не хотела о его нечестивом замысле, ибо от природы была добра нравом; к тому же при ней находился певец, которому Агамемнон, отправляясь под Трою, строго наказал оберегать его жену; но когда небо определило её погибель, Эгисф увёз этого певца на пустынный остров и оставил его там на поживу воронам и чайкам, — после чего она довольно охотно перешла в дом Эгисфа. Тогда он принёс богам много всесожжений и украсил многие храмы коврами и позолотой, ибо преуспел далеко сверх своих ожиданий.
— Тем временем мы с Менелаем держали путь домой из-под Трои, пребывая в добром согласии друг с другом. Когда мы достигли Суния, мыса Афинского, Аполлон своими безболезненными стрелами убил Фронтиса, кормчего Менелаева корабля (а никто лучше него не умел править судном в непогоду), так что он умер тут же с кормилом в руке, и Менелаю, как ни стремился он вперёд, пришлось задержаться, чтобы похоронить товарища и воздать ему должные погребальные почести. Вскоре, когда и он смог снова выйти в море и доплыл до Малейских мысов, Зевс замыслил против него зло и наслал сильный ветер, так что волны вздымались горами. Здесь он разделил свой флот и повёл одну половину к Криту, где живут кидоняне у вод реки Иардана. Есть там высокий мыс, выдающийся в море от места, называемого Гортиной, и вдоль всего этого берега до самого Феста море бурлит, когда дует южный ветер, но за Фестом берег более защищён, ибо и малый мыс может дать большое укрытие. Здесь эту часть флота бросило на скалы и разбило; но корабельщики едва сумели спастись. Что же до остальных пяти кораблей, то ветры и волны унесли их в Египет, где Менелай собрал много золота и богатства среди людей чужой речи. Тем временем Эгисф здесь, дома, замышлял своё злое дело. Семь лет после того, как он убил Агамемнона, он правил в Микенах, и народ был ему покорен, но на восьмой год Орест вернулся из Афин на его погибель и убил убийцу своего отца. Затем он справил погребальный обряд по своей матери и по вероломному Эгисфу, устроив пир для народа Аргоса, и в тот самый день вернулся домой Менелай с таким количеством сокровищ, какое только могли вместить его корабли.
— Послушай же моего совета и не странствуй долго так далеко от дома и не оставляй своего добра при столь опасных людях в твоём доме; они съедят всё, что у тебя есть, поделив между собою, и твоё путешествие окажется напрасным. И всё же я непременно советую тебе пойти и навестить Менелая, который недавно вернулся из плавания к столь далёким народам, откуда никто не мог бы надеяться вернуться, если ветры однажды занесли его так далеко с пути; даже птицы не могут перелететь это расстояние за год — столь огромны и страшны моря, которые им надо пересечь. Ступай же к нему морем и возьми с собою своих людей; а если ты предпочтёшь ехать сушей, у тебя будет колесница, у тебя будут кони, и вот мои сыновья, которые проводят тебя в Лакедемон, где живёт Менелай. Попроси его сказать правду, и он не солжёт тебе, ибо он превосходный человек.
Пока он говорил, солнце село и стемнело, и тогда Афина сказала: «Государь, всё, что ты сказал, хорошо; а теперь вели отрезать языки жертвенных животных и смешать вино, чтобы мы могли совершить возлияния Посейдону и прочим бессмертным, а затем пойдём спать, ибо пора уже ко сну. Людям следует расходиться рано и не засиживаться допоздна на священном празднестве».
Так говорила дочь Зевса, и они послушались её слов. Слуги полили воду на руки гостям, а отроки наполнили чаши для смешения вином с водою и обнесли всех, дав каждому сначала совершить возлияние; затем они бросили языки жертвенных животных в огонь и встали, чтобы совершить возлияния. Когда они совершили возлияния и выпили каждый сколько хотел, Афина и Телемах собрались было идти на свой корабль, но Нестор тотчас удержал их.
— Да не допустят небо и бессмертные боги, — воскликнул он, — чтобы вы покинули мой дом и пошли ночевать на корабль. Неужели вы думаете, что я так беден и скуден одеждой или что у меня так мало плащей, что я не могу найти удобных постелей ни для себя, ни для своих гостей? Скажу вам, что у меня есть запас и ковров, и плащей, и я не позволю сыну моего старого друга Одиссея ночевать на палубе корабля — нет, покуда я жив, — не позволят и мои сыновья после меня, но будут держать дом открытым для гостей, как держал его я.
Тогда Афина отвечала: «Государь, ты хорошо сказал, и много лучше будет, если Телемах поступит так, как ты сказал; итак, он вернётся с тобой и будет спать в твоём доме, я же должен вернуться, чтобы распорядиться корабельщиками и поддержать в них бодрость духа. Я среди них один постарше; все остальные — юноши одних лет с Телемахом, которые пустились в это плавание из дружбы; поэтому я должен вернуться на корабль и спать там. К тому же завтра мне надо идти к кавконам, которые давно должны мне большую сумму денег. Что же до Телемаха, то теперь, когда он твой гость, отправь его в Лакедемон на колеснице и пусть с ним поедет один из твоих сыновей. Будь также добр дать ему лучших и самых быстрых твоих коней».
Сказав так, она улетела в образе орла, и все дивились, глядя на это. Нестор был поражён и взял Телемаха за руку. «Друг мой, — сказал он, — я вижу, что ты станешь когда-нибудь великим героем, раз боги так пекутся о тебе, пока ты ещё так юн. Это была не кто иная из обитателей неба, как грозная дочь Зевса, Тритогенея, которая столь благоволила к твоему храброму отцу среди аргивян. Святая царица, — продолжал он, — ниспошли свою милость на меня, на мою добрую жену и на моих детей. А я взамен принесу тебе в жертву широколобую годовалую телицу, необъезженную, которую ещё ни разу не вёл человек под ярмо. Я позолочу ей рога и принесу её тебе в жертву».
Так молился он, и Афина услышала его молитву. Затем он повёл всех к себе домой, а за ним шли его сыновья и зятья. Когда они пришли туда и расселись по скамьям и креслам, он смешал им чашу сладкого вина, которому было одиннадцать лет, когда ключница сняла крышку с хранившего его сосуда. Смешивая вино, он много молился и совершал возлияния Афине, дочери эгидодержавного Зевса. Затем, когда они совершили возлияния и выпили каждый сколько хотел, прочие разошлись спать, каждый в своё жилище; Нестор же уложил Телемаха спать в покое над воротами вместе с Писистратом, единственным из его сыновей, кто ещё не был женат. Сам же он спал во внутреннем покое дома, и рядом с ним — царица, его жена.
Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, Нестор покинул своё ложе и сел на скамью из белого гладкого мрамора, что стояла перед его домом. Здесь некогда сиживал Нелей, равный богам в совете, но он уже умер и отошёл в дом Аида; и теперь Нестор сидел на его месте со скипетром в руке, как страж общего блага. Сыновья его, выйдя из своих покоев, собрались вокруг него — Эхефрон, Стратий, Персей, Арет и Фрасимед; шестым сыном был Писистрат, и когда к ним присоединился Телемах, его усадили вместе с ними. Тогда Нестор обратился к ним.
— Сыновья мои, — сказал он, — поспешите исполнить то, что я вам велю. Прежде всего я желаю умилостивить великую богиню Афину, которая явилась мне воочию во время вчерашнего празднества. Ступайте же, кто-нибудь из вас, на равнину, скажите пастуху, чтобы он выбрал мне телицу, и тотчас приходите с ней сюда. Другой пусть пойдёт на корабль Телемаха и пригласит всех корабельщиков, оставив только двоих стеречь судно. Кто-нибудь ещё сбегает и приведёт золотых дел мастера Лаэркея, чтобы он позолотил рога телицы. Остальные же оставайтесь все где вы есть; скажите служанкам в доме, чтобы они приготовили отменный обед и принесли сиденья и поленья для всесожжения. Скажите им также, чтобы принесли мне чистой ключевой воды.
Тут они поспешили каждый по своему делу. Телицу привели с равнины, и корабельщики Телемаха пришли с корабля; золотых дел мастер принёс наковальню, молот и клещи, которыми он обрабатывал золото, и сама Афина пришла принять жертву. Нестор выдал золото, и мастер позолотил рога телицы, чтобы богиня порадовалась их красоте. Затем Стратий и Эхефрон ввели её, держа за рога; Арет принёс из дома воду в кувшине с цветочным узором, а в другой руке держал корзину с ячменной мукой; крепкий Фрасимед стоял наготове с острым топором, чтобы поразить телицу, а Персей держал ведро. Тогда Нестор начал с того, что омыл руки и посыпал ячменной мукой, и вознёс много молитв Афине, бросая в огонь прядь с головы телицы.
Когда они окончили молитву и посыпали ячменной мукой, Фрасимед нанёс удар и свалил телицу, перерубив сухожилия у основания её шеи, и тогда дочери и невестки Нестора и его почтенная жена Евридика (она была старшей дочерью Климена) завопили от радости. Затем они подняли голову телицы с земли, и Писистрат перерезал ей горло. Когда кровь из неё вытекла и она была совсем мертва, её разрубили на части. Они вырезали бёдра, всё по порядку, обернули их двумя слоями жира и положили сверху куски сырого мяса; затем Нестор положил их на костёр из поленьев и полил вином, а юноши стояли подле него с пятизубыми вертелами в руках. Когда бёдра сгорели и они отведали внутренностей, они мелко нарезали остальное мясо, насадили куски на вертела и изжарили их на огне.
Тем временем прелестная Поликаста, младшая дочь Нестора, омыла Телемаха. Омыв его и умастив маслом, она принесла ему прекрасный плащ и хитон, и он был подобен богу, когда вышел из купальни и сел рядом с Нестором. Когда наружное мясо было готово, его сняли с вертелов и сели обедать, и им прислуживали достойные слуги, которые то и дело наливали им вина в золотые кубки. Как только они вдоволь наелись и напились, Нестор сказал: «Сыновья, запрягите коней Телемаха в колесницу, чтобы он мог тотчас же отправиться в путь».
Так сказал он, и они сделали всё, как он сказал, и запрягли быстрых коней в колесницу. Ключница уложила им в дорогу хлеба, вина и сластей, какие подобают сыновьям царей. Затем Телемах взошёл на колесницу, а Писистрат собрал вожжи и сел рядом с ним. Он хлестнул коней, и они охотно понеслись в открытое поле, оставив позади высокую твердыню Пилоса. Весь тот день они ехали, а кони качали ярмо на своих шеях, пока не село солнце и тьма не покрыла всю землю. Тогда они достигли Фер, где жил Диокл, сын Ортилоха и внук Алфея. Здесь они провели ночь, и Диокл радушно их угостил. Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, они снова запрягли коней и выехали за ворота под гулким сводом надвратной башни. Писистрат хлестнул коней, и они охотно понеслись вперёд; вскоре они въехали в хлебные нивы открытой равнины и со временем завершили свой путь — так хорошо несли их кони.
Когда же солнце село и тьма покрыла землю,