Когда же явилась дитя утра, розовоперстая Эос, Телемах встал и оделся. Он подвязал сандалии к своим красивым ногам, перекинул меч через плечо и вышел из комнаты, подобный бессмертному богу. Он тотчас разослал глашатаев созывать народ на собрание; они созвали, и народ собрался; тогда, когда все сошлись, он пошёл на место собрания с копьём в руке — не один, ибо с ним шли два его пса. Афина наделила его такой божественной красотой, что все дивились ему, когда он проходил мимо, и, когда он занял место своего отца, даже старейшие советники расступились перед ним.
Первым заговорил Египтий, согбенный годами муж безмерной опытности. Его сын Антиф ушёл с Одиссеем к Илиону, славному конями, но свирепый киклоп убил его, когда все они были заперты в пещере, и сделал его своим последним ужином. У него оставалось ещё три сына, из которых двое всё ещё трудились на отцовской земле, а третий, Евриной, был одним из женихов; и всё же отец не мог утешиться в потере Антифа и всё ещё плакал о нём, когда начал свою речь.
— Мужи Итаки, — сказал он, — внемлите моим словам. Со дня, как Одиссей покинул нас, наши советники ни разу не собирались до сих пор; кто же это, старый или молодой, счёл столь необходимым созвать нас? Не прослышал ли он о приближении какого-нибудь войска и не хочет ли предупредить нас, или он желает говорить о каком-то ином общественном деле? Уверен, что он превосходный человек, и надеюсь, что Зевс исполнит желание его сердца.
Телемах счёл эту речь добрым знамением и тотчас поднялся, ибо его переполняло то, что он хотел сказать. Он встал посреди собрания, и добрый глашатай Пейсенор подал ему жезл. Затем, обратившись к Египтию, он сказал: «Господин, это я, как ты скоро узнаешь, созвал вас, ибо я более всех обижен. Я не прослышал ни о каком приближающемся войске, о котором хотел бы вас предупредить, и нет никакого общественного дела, о котором я хотел бы говорить. Моя обида чисто личная и касается двух великих несчастий, обрушившихся на мой дом. Первое из них — потеря моего превосходного отца, который был вождём над всеми вами, здесь присутствующими, и был словно отец каждому из вас; второе гораздо серьёзнее и вскоре приведёт моё имение к полному разорению. Сыновья всех знатнейших мужей среди вас докучают моей матери, домогаясь её руки против её воли. Они боятся пойти к её отцу Икарию и просить его выбрать того, кто ему больше по нраву, и снабдить дочь свадебными дарами, но день за днём слоняются по дому моего отца, режут наших быков, овец и жирных коз для своих пиров и ни разу не задумываются о том, сколько вина они выпивают. Никакое имение не выдержит такого безрассудства; у нас нет теперь Одиссея, чтобы отвратить беду от наших дверей, а сам я не могу устоять против них. Мне никогда во всю мою жизнь не стать таким же доблестным мужем, каким был он, но я бы, конечно, защитил себя, будь у меня на то сила, ибо я не могу больше сносить такое обращение; мой дом бесчестят и разоряют. Поэтому побойтесь собственной совести и людской молвы. Побойтесь и гнева небес, чтобы боги не разгневались и не обратились против вас. Молю вас Зевсом и Фемидой, которая открывает и распускает собрания, [не] отступайтесь, друзья мои, и не оставляйте меня одного — разве только мой доблестный отец Одиссей причинил ахейцам какое-то зло, за которое вы теперь хотите отомстить мне, помогая и потакая этим женихам. К тому же, если уж меня суждено объесть до нитки, я бы лучше хотел, чтобы объедали меня вы сами, ибо тогда я мог бы с толком взыскать с вас и ходить от дома к дому с требованиями, пока мне не заплатили бы сполна, а теперь у меня нет никакого средства».
С этими словами Телемах швырнул жезл наземь и залился слезами. Всем было очень жаль его, но все сидели молча, и никто не осмелился ответить ему гневно, кроме одного Антиноя, который сказал так:
— Телемах, наглый ты хвастун, как смеешь ты сваливать вину на нас, женихов? Виновата твоя мать, а не мы, ибо она женщина весьма хитроумная. Вот уже три года, а скоро и четыре, она сводит нас с ума, обнадёживая каждого из нас и посылая ему весточки, хотя не думает ни одного слова из того, что говорит. А потом была ещё и другая хитрость, которую она с нами сыграла. Она поставила у себя в комнате большие пяльцы и принялась за огромную тонкую вышивку. «Милые мои, — сказала она, — Одиссей и вправду мёртв, и всё же не торопите меня тотчас снова выходить замуж, подождите — ибо я не хочу, чтобы моё искусство в рукоделии пропало бесследно, — пока я не закончу покров для героя Лаэрта, чтобы он был наготове к тому времени, когда его возьмёт смерть. Он очень богат, и здешние женщины станут судачить, если его положат в могилу без покрова».
— Так она говорила, и мы согласились; и тогда мы видели, как она весь день трудится над своей большой тканью, а ночью при свете факелов снова распускала стежки. Так она морочила нас три года, и мы ни разу её не разоблачили; но время шло, и, когда пошёл уже четвёртый год, одна из её служанок, знавшая, что она делает, рассказала нам, и мы застали её за тем, как она распускает свою работу, так что ей пришлось закончить её, хотела она того или нет. Поэтому женихи дают тебе такой ответ, чтобы и ты, и ахейцы поняли: «Отошли свою мать и вели ей выйти за того, кого выберет она сама и её отец»; ибо я не знаю, что будет, если она и дальше станет донимать нас своими причудами, гордясь искусствами, которым её научила Афина, и тем, что она так умна. Никогда ещё мы не слыхали о такой женщине; мы знаем всё о Тиро, Алкмене, Микене и о славных женщинах древности, но ни одна из них не сравнится с твоей матерью. Нечестно было с её стороны так с нами обходиться, и, пока она пребудет в том расположении духа, каким наделило её теперь небо, мы будем по-прежнему поедать твоё имение; и я не вижу, отчего бы ей перемениться, ведь вся честь и слава достаются ей, а платишь за это ты, а не она. Так знай же, что мы не вернёмся в свои владения, ни здесь, ни в иных местах, пока она не сделает выбор и не выйдет за кого-нибудь из нас.
Телемах отвечал: «Антиной, как могу я изгнать из отцовского дома мать, которая меня родила? Мой отец на чужбине, и мы не знаем, жив он или мёртв. Тяжко мне придётся, если я должен буду заплатить Икарию большую сумму, которую мне придётся ему отдать, если я настою на том, чтобы отослать к нему его дочь. Мало того что он сурово со мной обойдётся, — меня покарает и небо; ибо мать моя, покидая дом, призовёт эриний отомстить за неё; к тому же такой поступок не делал бы мне чести, и я не стану в нём участвовать. Если вам угодно на это обидеться, оставьте мой дом и пируйте в других местах, в домах друг у друга, за собственный счёт, поочерёдно. Если же вы предпочтёте и дальше объедать одного человека, то, да поможет мне небо, Зевс сполна рассчитается с вами, и, когда вы падёте в доме моего отца, некому будет за вас отомстить».
Пока он говорил, Зевс послал с вершины горы двух орлов, и они летели всё дальше и дальше по ветру, паря бок о бок в своём величавом полёте. Оказавшись прямо над серединой собрания, они развернулись и закружили, били воздух крыльями и сверкали смертоносными взглядами в глаза тех, кто был внизу; затем, яростно сражаясь и терзая друг друга, они улетели вправо, над городом. Люди дивились, глядя на них, и спрашивали друг друга, что бы это могло значить; и тогда Алиферс, лучший среди них прорицатель и толкователь знамений, обратился к ним прямо и со всей честностью, говоря:
— Внемлите мне, мужи Итаки, а говорю я в особенности женихам, ибо вижу, что над ними собирается беда. Одиссей недолго ещё будет в отлучке; он уже близко и несёт смерть и гибель не только им одним, но и многим другим из нас, живущих на Итаке. Так образумимся же вовремя и положим конец этому нечестию, прежде чем он придёт. Пусть женихи сделают это по доброй воле; так будет для них лучше, ибо я пророчествую не без должного знания; всё случилось с Одиссеем так, как я предсказал, когда аргивяне отплывали под Трою, а с ними и он. Я сказал, что, претерпев множество тягот и потеряв всех своих людей, он вернётся домой на двадцатый год и никто его не узнает; и вот теперь всё это сбывается.
Тогда Евримах, сын Полиба, сказал: «Ступай домой, старик, и пророчествуй своим детям, не то им может прийтись худо. Я сам умею толковать эти знамения куда лучше тебя; птицы всегда где-нибудь летают под солнцем, но редко что-нибудь означают. Одиссей умер в далёкой стране, и жаль, что ты не умер вместе с ним, вместо того чтобы болтать здесь о знамениях и подливать масла в огонь гнева Телемаха, который и без того свиреп. Ты, верно, думаешь, что он что-нибудь даст тебе для твоей семьи, но я говорю тебе — и так непременно будет, — когда старик вроде тебя, которому следовало бы быть умнее, подбивает молодого, пока тот не станет докучать, то, во-первых, его юному другу придётся от этого только хуже — он ничего этим не добьётся, ибо женихи ему помешают, — а во-вторых, мы наложим на тебя самого, почтенный, пеню тяжелее, чем тебе захочется платить, ибо она ляжет на тебя тяжким бременем. Что же до Телемаха, то я при всех вас предупреждаю его: пусть отошлёт мать к её отцу, который найдёт ей мужа и снабдит её всеми свадебными дарами, каких может ожидать столь любимая дочь. До тех пор мы будем досаждать ему своим сватовством; ибо мы никого не боимся и нам нет дела ни до него со всеми его красивыми речами, ни до твоих гаданий. Можешь проповедовать сколько угодно, но мы только сильнее тебя возненавидим. Мы вернёмся и будем дальше поедать имение Телемаха, ничего ему не платя, до тех пор, пока его мать не перестанет мучить нас, день за днём держа нас в напряжённом ожидании, когда каждый соперничает с другими, добиваясь награды столь редкого совершенства. К тому же из-за того, как она с нами обходится, мы не можем свататься к другим женщинам, на которых нам в своё время следовало бы жениться».
Тогда Телемах сказал: «Евримах и вы, прочие женихи, я больше ничего не скажу и не стану больше вас умолять, ибо боги и народ Итаки теперь знают мою повесть. Дайте же мне корабль и двадцать гребцов, чтобы возить меня туда и сюда, и я отправлюсь в Спарту и в Пилос на поиски отца, которого так давно нет. Кто-нибудь может мне что-то рассказать, или (а люди часто узнают вести именно так) меня направит какая-нибудь посланная небом весть. Если я услышу, что он жив и на пути домой, я стерплю разорение, которое вы, женихи, будете чинить ещё двенадцать месяцев. Если же, напротив, я услышу о его смерти, я тотчас вернусь, справлю по нему погребальные обряды со всей подобающей пышностью, насыплю курган в его память и выдам мать снова замуж».
С этими словами он сел, и поднялся говорить Ментор, бывший другом Одиссея, которому было поручено всё хозяйство с полной властью над слугами. И вот он прямо и со всей честностью обратился к ним так:
— Внемлите мне, мужи Итаки: желаю, чтобы никогда больше не было у вас доброго и благожелательного правителя и такого, кто правил бы вами справедливо; желаю, чтобы все ваши вожди отныне были жестоки и несправедливы, ибо нет среди вас ни одного, кто не забыл бы Одиссея, который правил вами, словно отец. На женихов я гневаюсь и вполовину не так сильно, ибо если они по испорченности сердца желают чинить насилие и ставят свои головы на то, что Одиссей не вернётся, — что ж, они могут своевольничать и поедать его имение; но вы, остальные, — меня возмущает, как вы все сидите сложа руки и даже не пытаетесь прекратить такие постыдные бесчинства, — а вы могли бы это сделать, если бы захотели, ибо вас много, а их мало.
Леокрит, сын Евенора, отвечал ему так: «Ментор, что за безрассудство — подстрекать народ, чтобы он нас остановил? Тяжело одному человеку сражаться со многими из-за своих харчей. Даже если бы сам Одиссей напал на нас, пока мы пируем в его доме, и изо всех сил старался бы нас выгнать, его жене, которая так сильно желает его возвращения, мало было бы причин радоваться, и кровь его пала бы на его же голову, если бы он стал биться при таком неравенстве сил. Нет никакого смысла в том, что ты говорил. А теперь вы, люди, ступайте по своим делам, а старые друзья его отца, Ментор и Алиферс, пусть снаряжают этого мальчишку в путь, если он вообще поедет, — а я думаю, что не поедет, ибо он скорее останется на месте, пока кто-нибудь не придёт и не расскажет ему что-нибудь».
С этими словами он распустил собрание, и каждый вернулся в свой дом, а женихи возвратились в дом Одиссея.
Тогда Телемах пошёл совсем один на берег моря, омыл руки в седых волнах и помолился Афине.
— Услышь меня, — воскликнул он, — бог, что посетил меня вчера и велел мне плыть по морям на поиски отца, которого так давно нет. Я хотел бы повиноваться тебе, но ахейцы, а в особенности нечестивые женихи, мешают мне, так что я не могу этого сделать.
Пока он так молился, Афина подошла к нему вплотную, приняв облик и голос Ментора. «Телемах, — сказала она, — если ты сделан из того же теста, что и твой отец, то отныне ты не будешь ни глупцом, ни трусом, ибо Одиссей никогда не нарушал своего слова и не бросал дела недоделанным. Если же ты пошёл в него, то плавание твоё не будет бесплодным; но если в твоих жилах не течёт кровь Одиссея и Пенелопы, я не вижу надежды на твой успех. Сыновья редко бывают так же доблестны, как их отцы; обычно они хуже, а не лучше; и всё же, раз ты отныне не будешь ни глупцом, ни трусом и не вовсе лишён доли отцовской мудрой проницательности, я смотрю на твоё предприятие с надеждой. Но смотри, никогда не вступай в сговор ни с кем из этих глупых женихов, ибо у них нет ни разума, ни добродетели и они не думают ни о смерти, ни о гибели, что вскоре постигнет их всех до единого, так что они погибнут в один и тот же день. Что же до твоего плавания, то оно недолго будет откладываться; твой отец был мне таким давним другом, что я найду тебе корабль и сам поплыву с тобой. А теперь, однако, возвращайся домой и ходи среди женихов; начни готовить припасы для плавания; проследи, чтобы всё было хорошо уложено — вино в кувшинах, а ячменная мука, что есть основа жизни, в кожаных мешках, — а я тем временем обойду город и тотчас наберу охотников. На Итаке много кораблей, и старых, и новых; я осмотрю их для тебя и выберу лучший; мы снарядим его и без промедления выйдем в море».
Так говорила Афина, дочь Зевса, и Телемах, не теряя времени, сделал так, как велела ему богиня. Он угрюмо пошёл домой и застал женихов во внешнем дворе: они сдирали шкуры с коз и опаливали свиней. Антиной тотчас подошёл к нему и, смеясь, взял его руку в свою и сказал: «Телемах, мой славный забияка, не таи больше зла ни в словах, ни в делах, а ешь и пей с нами, как бывало прежде. Ахейцы снабдят тебя всем — кораблём, да ещё и отборной командой, — так что ты сможешь тотчас отплыть в Пилос и разузнать о своём благородном отце».
— Антиной, — отвечал Телемах, — не могу я есть спокойно и находить хоть какую-то радость с такими людьми, как вы. Неужели мало того, что вы растратили столько моего доброго имущества, пока я был ещё мальчиком? Теперь, когда я старше и больше в этом смыслю, я и сильнее, и, здесь ли, среди этого народа, или отправившись в Пилос, я причиню вам всем столько зла, сколько смогу. Я поеду, и поездка моя не будет напрасной, — хотя по вашей милости, женихи, у меня нет ни своего корабля, ни своей команды, и я должен плыть пассажиром, а не начальником.
С этими словами он вырвал свою руку из руки Антиноя. Тем временем остальные продолжали готовить обед по всему дому, язвительно насмехаясь над ним.
— Телемах, — сказал один юнец, — задумал нас погубить; видно, он думает, что приведёт друзей себе на помощь из Пилоса или ещё из Спарты, куда он, похоже, твёрдо решил отправиться. Или он отправится ещё и в Эфиру за ядом, чтобы подсыпать его нам в вино и убить нас?
Другой сказал: «Может статься, если Телемах взойдёт на корабль, то, как и его отец, погибнет вдали от друзей. Тогда у нас было бы немало хлопот, ибо мы могли бы поделить его имущество между собой; а дом мы можем оставить его матери и тому, кто на ней женится».
Так они говорили. А Телемах спустился в высокую и просторную кладовую, где на полу грудами лежали отцовские сокровища — золото и медь — и где в открытых сундуках хранились полотно и запасная одежда. Здесь же был запас благовонного оливкового масла, а вдоль стены стояли бочки старого, хорошо выдержанного вина, несмешанного и достойного того, чтобы его пил бог, — на случай, если Одиссей всё-таки вернётся домой. Комната запиралась хорошо сделанными двустворчатыми дверями, открывавшимися посередине; к тому же верная старая ключница Евриклея, дочь Опа, сына Пейсенора, денно и нощно присматривала за всем. Телемах позвал её в кладовую и сказал:
— Няня, нацеди мне лучшего вина, какое у тебя есть, после того, что ты бережёшь для самого моего отца, на случай, если он, бедняга, избежит смерти и всё-таки найдёт дорогу домой. Дай мне двенадцать кувшинов, и смотри, чтобы все были с крышками; и ещё наполни мне ячменной мукой несколько крепко сшитых кожаных мешков — всего около двадцати мер. Собери всё это сейчас же и никому ничего не говори. Я заберу всё сегодня вечером, как только мать поднимется к себе на ночь. Я отправляюсь в Спарту и в Пилос, чтобы узнать, не слышно ли чего о возвращении моего милого отца.
Услышав это, Евриклея заплакала и ласково заговорила с ним: «Дитя моё милое, да что же могло вложить тебе в голову такую мысль? Куда же ты хочешь отправиться — ты, единственная надежда дома? Твой бедный отец умер и сгинул в какой-то чужой стране, никто не знает где, а как только ты отвернёшься, эти злодеи станут замышлять, как бы тебя извести, и поделят всё твоё добро между собой; оставайся на месте, среди своих, и не скитайся, изводя себе жизнь, по бесплодному океану».
— Не бойся, няня, — отвечал Телемах, — мой замысел не без соизволения небес; но поклянись, что ничего об этом не скажешь моей матери, пока я не пробуду в отлучке дней десять или двенадцать, разве что она сама прослышит о моём отъезде и спросит тебя; ибо я не хочу, чтобы она портила свою красоту слезами.
Старушка торжественно поклялась, что не скажет, и, закончив клятву, принялась разливать вино по кувшинам и насыпать ячменную муку в мешки, а Телемах вернулся к женихам.
Тогда Афина задумала ещё одно дело. Она приняла его облик и обошла город, говоря каждому из гребцов, чтобы к закату собрались у корабля. Она пошла и к Ноэмону, сыну Фрония, и попросила его дать ей корабль, — на что он охотно согласился. Когда солнце село и тьма покрыла всю землю, она спустила корабль на воду, погрузила на него все снасти, какие обычно бывают на кораблях, и поставила его у самого конца гавани. Вскоре подошли гребцы, и богиня ободрила каждого из них.
Затем она отправилась в дом Одиссея и погрузила женихов в глубокий сон. Она сделала так, что питьё их одурманило, и заставила их уронить кубки из рук, так что, вместо того чтобы засиживаться за вином, они разошлись по городу спать, с отяжелевшими, полными дремоты глазами. Затем она приняла облик и голос Ментора и вызвала Телемаха наружу.
— Телемах, — сказала она, — люди уже на борту и сидят за вёслами, ожидая твоих приказаний, так что поторопись, и отправимся в путь.
С этими словами она пошла вперёд, а Телемах последовал за ней по пятам. Придя к кораблю, они нашли гребцов, ожидавших у воды, и Телемах сказал: «А теперь, люди, помогите мне погрузить припасы на борт; всё собрано в галерее, и мать моя ничего об этом не знает, как и никто из служанок, кроме одной».
С этими словами он пошёл вперёд, а остальные последовали за ним. Когда они принесли всё, как он им велел, Телемах взошёл на корабль; Афина шла перед ним и села на корме судна, а Телемах сел рядом с ней. Затем люди отвязали причальные канаты и заняли места на скамьях. Афина послала им попутный ветер с запада, свистевший над тёмно-синими волнами, и тогда Телемах велел им взяться за снасти и поднять парус, и они сделали, как он велел. Они вставили мачту в гнездо поперечной доски, подняли её и закрепили передними штагами; затем подняли ввысь белые паруса на канатах из витой бычьей кожи. Когда парус надулся от ветра, корабль полетел по тёмно-синей воде, и пена шипела у его носа, пока он мчался вперёд. Затем они закрепили всё на корабле, наполнили чаши для смешивания до краёв и совершили возлияния бессмертным, извечно сущим богам, но в особенности совоокой дочери Зевса.
Так корабль мчался своим путём сквозь ночные стражи, от сумерек до рассвета.