Поведай мне, о Муза, о том хитроумном герое, что долго скитался по свету, после того как разрушил славный город Трою. Много городов он посетил, и со многими народами, с их нравами и обычаями, довелось ему познакомиться; немало вытерпел он и на море, стараясь спасти собственную жизнь и благополучно привести своих людей домой; но, как ни старался, спасти спутников он не смог, ибо они погибли из-за собственного безрассудства, поев быков бога Солнца Гипериона; и бог не дал им вернуться домой. Расскажи мне и обо всём этом, о дочь Зевса, откуда бы ни было тебе это ведомо.
И вот все, кто избежал смерти в бою или при кораблекрушении, благополучно вернулись домой, кроме Одиссея; а его, хоть он и тосковал по жене и родине, удерживала богиня Калипсо, которая заманила его в свою просторную пещеру и хотела сделать своим мужем. Но шли годы, и настало время, когда боги решили, что ему пора вернуться на Итаку; однако и тогда, оказавшись среди своих, он ещё не избыл своих бед; тем не менее все боги уже начали жалеть его, кроме Посейдона, который неустанно преследовал его и не давал ему добраться до дома.
А Посейдон тем временем отправился к эфиопам, что живут на краю света и разделены надвое: одни обращены к западу, другие к востоку. Он пошёл туда, чтобы принять гекатомбу из овец и быков, и веселился на своём празднестве; остальные же боги собрались в доме Зевса Олимпийского, и первым заговорил отец богов и людей. В эту минуту он думал об Эгисфе, которого убил Орест, сын Агамемнона; и потому он сказал прочим богам:
— Посмотрите, как люди винят нас, богов, в том, что в конечном счёте есть не что иное, как их собственное безрассудство. Взгляните на Эгисфа: он непременно захотел беззаконно взять в любовницы жену Агамемнона, а затем убить самого Агамемнона, хоть и знал, что это будет ему погибелью; ведь я посылал Гермеса предостеречь его, чтобы он не делал ни того ни другого, ибо Орест непременно отомстит, когда вырастет и захочет вернуться домой. Гермес сказал ему это с самыми добрыми намерениями, но тот не пожелал слушать, и теперь он заплатил за всё сполна.
Тогда Афина сказала: «Отец наш, сын Кроноса, царь царей, поделом Эгисфу, и поделом было бы всякому, кто поступит так, как он; но не об Эгисфе речь; сердце моё обливается кровью за Одиссея, когда я думаю о его страданиях на том одиноком, окружённом морем острове, вдали, бедняга, от всех своих друзей. Это остров, поросший лесом, в самой середине моря, и живёт там богиня, дочь чародея Атланта, который ведает глубинами океана и держит огромные столпы, разделяющие небо и землю. Эта дочь Атланта завладела бедным, несчастным Одиссеем и всяческими ласками пытается заставить его забыть родной дом, так что жизнь ему опостылела и он думает лишь о том, как бы ещё раз увидеть дым над крышей собственного дома. Ты же, владыка, не обращаешь на это внимания, а ведь разве Одиссей, когда стоял под Троей, не умилостивлял тебя многими жертвами всесожжения? Отчего же ты всё ещё так гневаешься на него?»
И Зевс сказал: «Дитя моё, что ты говоришь? Как могу я забыть Одиссея, способнее которого нет человека на земле и щедрее в приношениях бессмертным богам, живущим на небе? Помни, однако, что Посейдон всё ещё в ярости на Одиссея за то, что тот выколол глаз Полифему, царю киклопов. Полифем — сын Посейдона от нимфы Фоосы, дочери морского царя Форкия; потому-то, хоть Посейдон и не станет убивать Одиссея сразу, он мучает его, не давая добраться до дома. И всё же давайте сообща подумаем, как помочь ему вернуться; тогда Посейдон смирится, ибо если мы все будем единодушны, вряд ли он сможет противиться нам».
И Афина сказала: «Отец наш, сын Кроноса, царь царей, если боги теперь желают, чтобы Одиссей вернулся домой, то прежде всего нам следует послать Гермеса на остров Огигию сказать Калипсо, что мы приняли решение и что он должен вернуться. Тем временем я отправлюсь на Итаку, чтобы вселить мужество в Телемаха, сына Одиссея; я придам ему смелости созвать ахейцев на собрание и прямо высказаться перед женихами его матери Пенелопы, которые без конца поедают его овец и быков без счёта; я также провожу его в Спарту и в Пилос, чтобы он узнал, не слышно ли чего о возвращении его милого отца, — ибо это доставит ему добрую славу среди людей».
Сказав так, она подвязала свои сверкающие золотые сандалии, нетленные, в которых она может летать, словно ветер, над сушей и морем; она схватила грозное копьё с медным наконечником, такое крепкое, прочное и мощное, которым она сокрушает ряды героев, навлёкших на себя её гнев, и ринулась вниз с высочайших вершин Олимпа, и тотчас же очутилась на Итаке, у ворот дома Одиссея, приняв облик гостя — Ментеса, вождя тафийцев, и в руке у неё было медное копьё. Там она застала надменных женихов: они сидели на шкурах быков, которых сами зарезали и съели, и играли в шашки перед домом. Слуги и прислужники хлопотали, угождая им: одни смешивали в чашах вино с водой, другие обтирали столы мокрыми губками и снова расставляли их, третьи разрезали великое множество мяса.
Телемах заметил её задолго до всех остальных. Он сидел среди женихов, угрюмый, думая о своём доблестном отце и о том, как бы тот выгнал их всех из дома, если бы вернулся к своему добру и снова был в чести, как в былые дни. Так размышлял он, сидя среди них, и вдруг увидел Афину и пошёл прямо к воротам, ибо ему было досадно, что чужестранцу приходится ждать у входа. Он взял её правую руку в свою и попросил отдать ему копьё. «Добро пожаловать, — сказал он, — в наш дом; а когда подкрепишься пищей, расскажешь нам, зачем пришёл».
С этими словами он пошёл вперёд, и Афина последовала за ним. Войдя в дом, он взял её копьё и поставил в копейную стойку у крепкого опорного столба, рядом со многими другими копьями своего несчастного отца, и проводил её к богато украшенному креслу, на которое набросил узорчатое покрывало. Была там и скамеечка для её ног, а себе он поставил другое кресло рядом с ней, поодаль от женихов, чтобы шум и наглость их не докучали ей за едой и чтобы ему было свободнее расспросить её об отце.
Затем служанка принесла им воды в прекрасном золотом кувшине и полила над серебряным тазом, чтобы они омыли руки, и придвинула к ним чистый стол. Ключница принесла им хлеба и предложила много всяких яств из тех, что были в доме; кравчий подал им блюда со всевозможным мясом и поставил возле них золотые кубки, а слуга принёс вина и налил им.
Тогда вошли женихи и заняли места на скамьях и в креслах. Тотчас же слуги полили им воды на руки, служанки обнесли их хлебом в корзинах, прислужники наполнили чаши вином, смешанным с водой, и они протянули руки к лежавшим перед ними яствам. Когда же они вдоволь насытились едой и питьём, им захотелось музыки и плясок, которые составляют венец всякого пира; и вот слуга принёс лиру Фемию, которого они принуждали петь для них. Едва он коснулся лиры и начал петь, Телемах тихо заговорил с Афиной, склонив голову к её голове, чтобы никто не мог услышать.
— Надеюсь, господин, — сказал он, — ты не обидишься на то, что я сейчас скажу. Песни даются легко тем, кто за них не платит, а всё это делается за счёт человека, чьи кости гниют где-то в глуши или перетираются в песок морским прибоем. Если бы эти люди увидели, что мой отец вернулся на Итаку, они молили бы богов о более быстрых ногах, а не о более толстом кошельке, ибо деньги им бы не помогли; но его, увы, постигла злая участь, и даже когда люди порой говорят, что он возвращается, мы им больше не верим; нам никогда уже его не увидеть. А теперь, господин, скажи мне, и скажи правду, кто ты и откуда пришёл. Расскажи мне о своём городе и родителях, на каком корабле ты прибыл, как твои корабельщики доставили тебя на Итаку и каким народом они себя назвали, — ведь не пешком же ты пришёл. Скажи мне также честно, ибо я хочу знать: впервые ли ты в этом доме или бывал здесь во времена моего отца? В прежние дни у нас бывало много гостей, ибо отец мой и сам много странствовал.
И Афина ответила: «Я расскажу тебе обо всём правдиво и подробно. Я Ментес, сын Анхиала, и я царь тафийцев. Я прибыл сюда со своим кораблём и людьми, плывя к иноязычным людям, держу путь в Темесу с грузом железа, а обратно повезу медь. Что до моего корабля, то он стоит вон там, у открытого поля вдали от города, в гавани Ретре, под лесистой горой Нерит. Наши отцы были друзьями ещё до нас, как скажет тебе старый Лаэрт, если ты пойдёшь и спросишь его. Говорят, впрочем, что он теперь никогда не приходит в город и живёт один в деревне, в нужде, а за ним присматривает старуха, которая готовит ему обед, когда он возвращается усталый, повозившись в своём винограднике. Мне сказали, что твой отец снова дома, потому я и пришёл, но, видно, боги всё ещё задерживают его, ибо он не умер, но и не на материке. Вернее всего, он на каком-нибудь окружённом морем острове посреди океана или в плену у дикарей, которые удерживают его против воли. Я не пророк и мало смыслю в знамениях, но говорю так, как внушает мне небо, и уверяю тебя, что он недолго ещё будет в отлучке; ибо он столь изобретательный человек, что, будь он даже в железных цепях, нашёл бы способ вернуться домой. Но скажи мне, и скажи правду: неужели у Одиссея и вправду такой статный сын? Ты и впрямь удивительно похож на него головой и глазами, ибо мы были близкими друзьями до того, как он отплыл под Трою, куда отправился и весь цвет аргивян. С той поры мы ни разу не видели друг друга».
— Мать моя, — отвечал Телемах, — говорит мне, что я сын Одиссея, но мудр тот ребёнок, что знает своего отца. Лучше бы мне быть сыном человека, состарившегося в собственных владениях, ибо, раз уж ты спрашиваешь, нет под небом человека злосчастнее того, кого, как мне говорят, я должен звать отцом.
И Афина сказала: «Не бойся, что род ваш угаснет, пока у Пенелопы такой славный сын, как ты. Но скажи мне, и скажи правду, что означает всё это пиршество и кто эти люди? К чему всё это? Устроен ли у вас пир, или в семье свадьба, — ведь, похоже, никто не приносит с собой своих припасов? А гости — как же бесчинно они себя ведут, какой шум поднимают по всему дому; всякому порядочному человеку, кто окажется рядом, станет противно».
— Господин, — сказал Телемах, — что до твоего вопроса, то, пока мой отец был здесь, хорошо было и нам, и дому; но боги в своём гневе судили иначе и скрыли его надёжнее, чем когда-либо был скрыт смертный человек. Мне было бы легче это вынести, даже будь он мёртв, если бы он пал со своими воинами под Троей или умер среди друзей, когда дни его битв миновали; ибо тогда ахейцы насыпали бы курган над его прахом и я сам стал бы наследником его славы; но теперь бури унесли его неведомо куда; он исчез, не оставив за собой и следа, и мне в наследство досталось одно лишь смятение. И дело не кончается одной лишь скорбью о потере отца; небо наложило на меня горести и иного рода; ибо вожди со всех наших островов — Дулихия, Зама и лесистого острова Закинфа, — а также все знатные мужи самой Итаки поедают моё добро под предлогом сватовства к моей матери, а она и не говорит прямо, что не выйдет замуж, и не кладёт делу конец; вот они и разоряют моё имение, а вскоре так же расправятся и со мной.
— Вот как? — воскликнула Афина. — Тогда тебе и впрямь нужно, чтобы Одиссей вернулся домой. Дай ему шлем, щит и пару копий, и если он тот же, каким я впервые узнал его в нашем доме, когда он пил и веселился, он скоро наложил бы руки на этих негодяев-женихов, стоило бы ему снова встать на собственном пороге. Он шёл тогда из Эфиры, куда ходил просить у Ила, сына Мермера, яда для своих стрел. Ил боялся вечно живущих богов и не дал ему яда, но мой отец дал ему немного, ибо очень его любил. Если Одиссей тот же, каким был тогда, то у этих женихов будет короткий конец и горькая свадьба.
— Но довольно! Небу решать, вернётся ли он и отомстит ли в собственном доме или нет; я же советовал бы тебе немедля приняться за то, чтобы избавиться от этих женихов. Послушай моего совета: созови завтра поутру ахейских героев на собрание — изложи им своё дело и призови небо в свидетели. Вели женихам разойтись, каждому восвояси, а если мать твоя задумала снова выйти замуж, пусть вернётся к своему отцу, который найдёт ей мужа и снабдит её всеми свадебными дарами, каких может ожидать столь любимая дочь. Что же до тебя самого, то позволь мне убедить тебя взять лучший корабль, какой сможешь достать, с командой в двадцать человек и отправиться на поиски отца, которого так давно нет. Кто-нибудь может тебе что-то рассказать, или (а люди часто узнают вести именно так) тебя направит какая-нибудь посланная небом весть. Сначала отправляйся в Пилос и расспроси Нестора; оттуда ступай в Спарту и навести Менелая, ибо он вернулся домой последним из всех ахейцев; если услышишь, что отец твой жив и на пути домой, ты сможешь стерпеть разорение, чинимое женихами, ещё двенадцать месяцев. Если же, напротив, услышишь о его смерти, тотчас возвращайся домой, справь по нему погребальные обряды со всей подобающей пышностью, насыпь курган в его память и выдай мать снова замуж. Затем, сделав всё это, хорошенько обдумай, как тебе — честью или хитростью — перебить этих женихов в собственном доме. Ты уже слишком взрослый, чтобы ссылаться на малолетство; разве не слышал ты, как люди поют хвалу Оресту за то, что он убил Эгисфа, убийцу своего отца? Ты статный, видный молодец; так покажи же, на что ты способен, и стяжай себе имя в сказаниях. А теперь мне пора вернуться к моему кораблю и к моим людям, которые потеряют терпение, если я заставлю их ждать дольше; обдумай всё это сам и помни, что я тебе сказал.
— Господин, — отвечал Телемах, — ты был очень добр, что говорил со мной так, словно я твой родной сын, и я сделаю всё, что ты мне велишь; знаю, что тебе не терпится продолжить плавание, но побудь ещё немного, пока не примешь ванну и не освежишься. Тогда я дам тебе подарок, и ты продолжишь путь радостным; я дам тебе вещь великой красоты и ценности — памятный дар, какой дарят друг другу только близкие друзья.
Афина отвечала: «Не удерживай меня, ибо я хотел бы сейчас же отправиться в путь. Что же до подарка, который ты пожелаешь мне сделать, то сбереги его до моего возвращения, и тогда я возьму его с собой домой. Ты дашь мне очень хороший подарок, а я взамен дам тебе не менее ценный».
С этими словами она улетела, словно птица, в воздух, но вселила в Телемаха мужество и заставила его думать об отце больше, чем когда-либо. Он ощутил в себе перемену, подивился ей и понял, что чужестранец был богом, и потому пошёл прямо туда, где сидели женихи.
Фемий всё ещё пел, и слушатели сидели в молчании, заворожённые, пока он рассказывал печальную повесть о возвращении из-под Трои и о бедах, которые Афина наслала на ахейцев. Пенелопа, дочь Икария, услышала его песню из своей комнаты наверху и спустилась по большой лестнице, не одна, а в сопровождении двух служанок. Подойдя к женихам, она встала у одного из опорных столбов, поддерживавших кровлю крытой галереи, и по обе стороны от неё стояло по скромной девушке. Перед лицом она держала покрывало и горько плакала.
— Фемий, — воскликнула она, — ты знаешь много других подвигов богов и героев, какие любят воспевать поэты. Спой женихам какую-нибудь из этих песен, и пусть они пьют своё вино в молчании, но оставь эту печальную повесть, ибо она разрывает моё скорбное сердце и напоминает мне о потерянном муже, которого я оплакиваю без конца и чьё имя было велико по всей Элладе и срединному Аргосу.
— Мать, — отвечал Телемах, — пусть певец поёт, что ему по душе; не певцы творят беды, о которых поют; творит их Зевс, а не они, и он посылает людям благо или горе по своему усмотрению. Этот человек не желает зла, воспевая злосчастное возвращение данайцев, ибо люди всегда горячее всего рукоплещут самым новым песням. Смирись с этим и терпи; Одиссей не единственный, кто не вернулся из-под Трои, — и многие другие погибли, как и он. Ступай же в дом и займись своими повседневными делами — ткацким станом, прялкой и распоряжениями служанкам; ибо речь — дело мужчин, и прежде всех моё, — ведь хозяин здесь я.
Она вернулась в дом, дивясь, и сложила слова сына в своём сердце. Затем, поднявшись со служанками в свою комнату, она оплакивала милого мужа, пока Афина не пролила сладкий сон на её веки. А женихи шумели по всей крытой галерее, и каждый молился о том, чтобы она разделила ложе с ним.
Тогда заговорил Телемах: «Бесстыдные, — воскликнул он, — и наглые женихи, будем теперь пировать в своё удовольствие, и пусть не будет никаких ссор, ибо редко доводится слышать человека с таким божественным голосом, как у Фемия; но утром соберитесь со мной на общее собрание, чтобы я мог по всем правилам велеть вам удалиться и пировать в домах друг у друга, поочерёдно, за собственный счёт. Если же вы предпочтёте и дальше объедать одного человека, то, да поможет мне небо, Зевс сполна рассчитается с вами, и, когда вы падёте в доме моего отца, некому будет за вас отомстить».
Женихи, слушая его, кусали губы и дивились дерзости его речи. Затем Антиной, сын Евпейта, сказал: «Видно, боги дали тебе уроки бахвальства и высокопарных речей; да не допустит Зевс, чтобы ты стал вождём на Итаке, как прежде тебя был твой отец».
Телемах отвечал: «Антиной, не брани меня, но, если будет на то воля бога, я тоже стану вождём, коли смогу. Неужто это худшая участь, какую ты можешь для меня придумать? Быть вождём вовсе не плохо, ибо это приносит и богатство, и почёт. И всё же теперь, когда Одиссей мёртв, на Итаке много знатных мужей, и старых, и молодых, и кто-нибудь другой может встать во главе их; но в собственном доме вождём буду я и буду править теми, кого добыл для меня Одиссей».
Тогда Евримах, сын Полиба, отвечал: «Небу решать, кому быть вождём среди нас, но ты будешь хозяином в собственном доме и над собственным добром; пока на Итаке есть хоть один мужчина, никто не учинит тебе насилия и не ограбит тебя. А теперь, любезный, я хочу узнать об этом чужестранце. Из какой он страны? Какого он рода и где его владения? Принёс ли он тебе вести о возвращении твоего отца или приходил по собственному делу? Он показался человеком состоятельным, но удалился так внезапно, что исчез в один миг, прежде чем мы успели с ним познакомиться».
— Мой отец умер и сгинул, — отвечал Телемах, — и даже если до меня доходит какой-нибудь слух, я больше ему не верю. Мать моя и вправду порой посылает за прорицателем и расспрашивает его, но я не обращаю внимания на его пророчества. А что до чужестранца, то это был Ментес, сын Анхиала, вождь тафийцев, старый друг моего отца. Но в сердце своём он знал, что то была богиня.
Затем женихи вновь предались пению и пляскам до самого вечера; когда же ночь застигла их за увеселениями, они разошлись спать, каждый в свой дом. Комната Телемаха была высоко в башне, выходившей на внешний двор; туда он и направился, погружённый в раздумья и полный забот. Добрая старушка Евриклея, дочь Опа, сына Пейсенора, шла перед ним с двумя пылающими факелами. Лаэрт купил её на собственные деньги, когда она была ещё совсем юной; он отдал за неё цену двадцати быков и оказывал ей в своём доме столько же уважения, сколько собственной законной жене, но на ложе её не брал, ибо боялся гнева жены. Это она теперь светила Телемаху до его комнаты, и она любила его больше, чем любая другая женщина в доме, ибо нянчила его, когда он был младенцем. Он отворил дверь своей спальни и сел на постель; сняв рубашку, он отдал её доброй старушке, которая аккуратно сложила её и повесила на колышек у его постели, после чего вышла, притянула дверь за серебряную ручку и задвинула засов с помощью ремня. А Телемах, лёжа под шерстяным руном, всю ночь напролёт думал о задуманном плавании и о совете, который дала ему Афина.