Я вспомню, кем я прежде был, — устал я от пут и цепей, — / Я вспомню прежнюю силу свою и все лесные дела. Не продам я спину людям за пучок сладких стеблей: / Уйду я к родичам моим, к лесным, где в логовах мгла.
Уйду я прочь до самого дня, до утренней зари — / К чистому поцелую ветра, к ласке прозрачной волны; / Забуду кольцо на ноге своей, и кол свой сломаю — смотри! Вернусь я к былым подругам своим, к друзьям, что хозяев лишены!
Кала Наг, что значит Чёрная Змея, сорок семь лет служил Индийскому правительству всеми способами, какими только может служить слон, а так как ко времени поимки ему было уже полных двадцать лет, то теперь ему было без малого семьдесят — почтенный возраст для слона. Он помнил, как, с большой кожаной подушкой на лбу, толкал пушку, увязшую в глубокой грязи, и было это ещё до Афганской войны 1842 года, когда он не вошёл ещё в полную силу.
Его мать, Радха Пьяри — Радха-любимица, — пойманная в одном загоне с Кала Нагом, сказала ему, ещё до того как у него выпали маленькие молочные бивни, что слонам, которые боятся, всегда достаётся. Кала Наг понял, что совет этот хорош: в первый раз, когда при нём разорвался снаряд, он с визгом попятился прямо в составленные в козлы ружья, и штыки искололи ему все самые нежные места. Поэтому ещё до двадцати пяти лет он перестал бояться, и потому был самым любимым и самым ухоженным слоном на службе Индийского правительства. Он таскал палатки — двенадцать сотен фунтов палаток — в походах по Верхней Индии. Его поднимали на корабль на конце парового крана и много дней везли по морю, а потом заставили нести на спине мортиру в чужой каменистой стране, очень далеко от Индии; он видел императора Теодора, лежащего мёртвым в Магдале, и вернулся обратно на пароходе, заслужив, как говорили солдаты, медаль за Абиссинскую войну. Десять лет спустя он видел, как его товарищи-слоны умирали от холода, падучей, голода и солнечного удара в месте под названием Али-Масджид; а потом его отправили за тысячи миль на юг — таскать и складывать в штабеля огромные тиковые брусья на лесных складах Моулмейна. Там он едва не убил непокорного молодого слона, который отлынивал от своей честной доли работы.
После этого его сняли с перевозки леса и вместе с несколькими десятками других слонов, обученных этому делу, приставили помогать в ловле диких слонов в горах Гаро. Индийское правительство очень строго охраняет слонов. Есть целое ведомство, которое ничем другим не занимается, кроме того что выслеживает их, ловит, объезжает и рассылает по всей стране, туда, где они нужны для работы.
Ростом Кала Наг был добрых десять футов в холке, бивни ему спилили коротко, до пяти футов, а концы, чтобы не раскалывались, обмотали медными кольцами; но этими обрубками он мог сделать больше, чем любой необученный слон своими настоящими, острыми бивнями. Когда после долгих недель осторожного загона разбредшихся по горам слонов сорок или пятьдесят диких чудовищ вгоняли в последний частокол и за ними с грохотом падали тяжёлые ворота из связанных стволов, Кала Наг по команде входил в этот пылающий, трубящий ад (обычно ночью, когда мерцание факелов мешало верно судить о расстоянии) и, выбрав в стаде самого большого и самого буйного самца, колотил и теснил его, пока тот не утихомиривался, а люди на спинах других слонов тем временем арканили и связывали тех, что поменьше.
Не было в бою ничего такого, чего бы не знал Кала Наг, старый мудрец Чёрная Змея: не раз на своём веку он встречал натиск раненого тигра и, свернув свой нежный хобот, чтобы уберечь его, сбивал прыгнувшего зверя вбок прямо в воздухе быстрым, как взмах серпа, ударом головы, который сам и придумал; сбивал его с ног и наваливался на него огромными коленями, пока жизнь не выходила из него с хрипом и воем и на земле не оставалась лишь пушистая полосатая шкура, которую Кала Наг тащил за хвост.
— Да, — сказал Большой Тумай, его погонщик, сын Чёрного Тумая, который возил его в Абиссинию, и внук Слоновьего Тумая, при котором его поймали, — никого Чёрная Змея не боится, кроме меня. Он видел, как три поколения нашего рода кормили и чистили его, и доживёт до четвёртого.
— Меня он тоже боится, — сказал Маленький Тумай, выпрямившись во весь свой рост в четыре фута; на нём была одна-единственная тряпица. Ему было десять лет, он был старшим сыном Большого Тумая и, по обычаю, когда вырастет, должен был занять место отца на шее Кала Нага и взять в руки тяжёлый железный анкус — слоновье стрекало, — отполированный до гладкости руками его отца, деда и прадеда.
Он знал, что говорит: ведь он родился в тени Кала Нага, играл с кончиком его хобота, ещё не умея ходить, водил его на водопой, едва научившись ходить, и Кала Нагу так же не пришло бы в голову ослушаться его пронзительных детских приказаний, как не пришло бы в голову убить его в тот день, когда Большой Тумай поднёс маленького смуглого младенца под бивни Кала Нага и велел ему приветствовать будущего хозяина.
— Да, — сказал Маленький Тумай, — он меня боится. — И он широкими шагами подошёл к Кала Нагу, обозвал его старой жирной свиньёй и заставил поднять ноги одну за другой.
— Вах! — сказал Маленький Тумай. — Велик ты, слон! — И он покачал лохматой головой, повторяя слова отца. — Правительство, может, и платит за слонов, но принадлежат они нам, махутам. Когда ты состаришься, Кала Наг, придёт какой-нибудь богатый раджа и купит тебя у правительства за твой рост и твои манеры, и тогда тебе только и дела будет, что носить золотые серьги в ушах, золотую хауду на спине и красный, шитый золотом чепрак на боках да шагать во главе царских шествий. Тогда я буду сидеть у тебя на шее, о Кала Наг, с серебряным анкусом, а впереди нас будут бежать люди с золотыми жезлами и кричать: «Дорогу царскому слону!» Это будет хорошо, Кала Наг, но не так хорошо, как эта охота в джунглях.
— Гм! — сказал Большой Тумай. — Ты мальчишка, и дик, как буйволёнок. Эта беготня вверх и вниз по горам — не лучшая служба у правительства. Я старею и не люблю диких слонов. Дай мне кирпичные слоновьи конюшни, по стойлу на каждого слона, да толстые столбы, чтобы надёжно их привязывать, да ровные широкие дороги для прогулок — вместо этой кочевой лагерной жизни. Эх, хороши были казармы в Каунпоре! Базар рядом, а работы всего три часа в день.
Маленький Тумай вспомнил каунпорские слоновьи конюшни и ничего не сказал. Ему куда больше нравилась лагерная жизнь, а эти широкие ровные дороги он ненавидел, как и ежедневное копанье травы на кормовом участке, и долгие часы, когда только и оставалось, что смотреть, как Кала Наг переминается у своих колышков.
Маленькому Тумаю нравилось карабкаться по вьючным тропам, по которым мог пройти только слон; нравился спуск в долину внизу; мелькающие вдали, за много миль, пасущиеся дикие слоны; шарахающиеся из-под ног Кала Нага испуганные кабаны и павлины; слепящие тёплые ливни, когда дымились все горы и долины; чудесные туманные утра, когда никто не знал, где они встанут лагерем к ночи; ровный, осторожный загон диких слонов — и бешеная суматоха, пламя и гвалт последней ночной облавы, когда слоны, как валуны при обвале, валом валили в частокол, обнаруживали, что выбраться не могут, и бросались на тяжёлые столбы, а их отгоняли назад криками, пылающими факелами и залпами холостых патронов.
Даже маленький мальчик мог там пригодиться, а Тумай стоил троих мальчиков. Он хватал факел, размахивал им и вопил не хуже других. Но самое лучшее начиналось, когда слонов принимались выводить, и кеддах — то есть загон — становился похож на картину конца света, и людям приходилось объясняться знаками, потому что они не слышали собственных голосов. Тогда Маленький Тумай взбирался на верхушку одного из дрожащих столбов частокола; его выгоревшие на солнце каштановые волосы разлетались по плечам, и при свете факелов он был похож на чертёнка. И как только наступало затишье, слышны были его пронзительные ободряющие крики Кала Нагу — поверх трубного рёва, треска, хлопанья лопнувших верёвок и стонов привязанных слонов. «Маэл, маэл, Кала Наг! (Вперёд, вперёд, Чёрная Змея!) Дант до! (Дай ему бивнем!) Сомало! Сомало! (Осторожно, осторожно!) Маро! Мар! (Бей его, бей!) Берегись столба! Арре! Арре! Хай! Яй! Кья-а-ах!» — кричал он, и великая схватка Кала Нага с диким слоном раскачивалась взад и вперёд по кеддаху, а старые ловцы слонов утирали пот с глаз и всё же находили время кивнуть Маленькому Тумаю, который извивался от восторга на верхушке столба.
Он не только извивался. Однажды ночью он соскользнул со столба, пробрался между слонами и подбросил оброненный конец верёвки погонщику, который пытался захлестнуть ногу брыкающегося молодого слонёнка (с детёнышами всегда больше хлопот, чем со взрослыми животными). Кала Наг увидел его, подхватил хоботом и подал Большому Тумаю, а тот тут же отшлёпал его и посадил обратно на столб.
Наутро отец выбранил его и сказал: «Неужто мало тебе добрых кирпичных конюшен да таскания палаток, что ты ещё вздумал ловить слонов на свой страх и риск, негодник ты эдакий? Теперь эти глупые охотники, у которых жалованье меньше моего, рассказали об этом Петерсену-сахибу». Маленький Тумай испугался. Белых людей он знал мало, но Петерсен-сахиб был для него величайшим белым человеком на свете. Он был главой всех ловов в кеддахах — человеком, который ловил всех слонов для Индийского правительства и знал о повадках слонов больше любого живого человека.
— Что… что же будет? — спросил Маленький Тумай.
— Будет! Самое худшее, что только может быть. Петерсен-сахиб — сумасшедший. Иначе зачем бы ему охотиться на этих диких дьяволов? Он, чего доброго, ещё потребует, чтобы ты стал ловцом слонов, спал где попало в этих лихорадочных джунглях, а под конец был растоптан насмерть в кеддахе. Хорошо ещё, что эта блажь кончается благополучно. На следующей неделе ловля закончится, и нас, людей с равнин, отправят обратно по нашим стоянкам. Тогда мы пойдём по гладким дорогам и забудем всю эту охоту. Но, сын, я сердит, что ты суёшься в дело, которое касается этих грязных ассамских лесовиков. Кала Наг не слушается никого, кроме меня, поэтому мне приходится ходить с ним в кеддах, но он всего лишь боевой слон и не помогает их вязать. Вот я и сижу себе спокойно, как подобает махуту, — не какому-нибудь охотнику, — махуту, говорю я, человеку, который в конце службы получает пенсию. Неужто роду Слоновьего Тумая быть втоптанным в грязь кеддаха? Негодник! Злодей! Никчёмный сын! Ступай вымой Кала Нага, займись его ушами да посмотри, нет ли колючек у него в ногах. А не то Петерсен-сахиб непременно поймает тебя и сделает диким охотником — следопытом, что ходит по слоновьим следам, лесным медведем. Тьфу! Стыд! Ступай!
Маленький Тумай ушёл, не сказав ни слова, но, осматривая ноги Кала Нага, поведал ему все свои обиды. «Ничего, — сказал Маленький Тумай, отворачивая край огромного правого уха Кала Нага. — Они назвали моё имя Петерсену-сахибу, и, может быть… и, может быть… и, может быть… кто знает? Хай! Вот какую большую колючку я вытащил!»
Следующие несколько дней ушли на то, чтобы собрать слонов, водить только что пойманных диких слонов взад и вперёд между парой ручных, чтобы они не доставили слишком много хлопот на пути вниз, к равнинам, и пересчитать одеяла, верёвки и прочее добро, что износилось или потерялось в лесу.
Петерсен-сахиб приехал на своей умной слонихе Пудмини; он расплачивался с другими лагерями в горах, потому что сезон подходил к концу, а под деревом за столом сидел туземный писарь, чтобы выдавать погонщикам жалованье. Получив деньги, каждый возвращался к своему слону и становился в строй, готовый к выступлению. Ловцы, охотники и загонщики, люди постоянного кеддаха, которые круглый год жили в джунглях, сидели на спинах слонов из постоянного отряда Петерсена-сахиба или стояли, прислонившись к деревьям, с ружьями на руках, и подшучивали над уходящими погонщиками, и смеялись, когда только что пойманные слоны ломали строй и разбегались.
Большой Тумай подошёл к писарю, а за ним Маленький Тумай, и Мачуа Аппа, главный следопыт, сказал вполголоса одному своему приятелю: «Вот уж кто, по крайней мере, добрый материал для слоновьего дела. Жаль отправлять этого молодого лесного петушка линять на равнины».
А у Петерсена-сахиба уши были повсюду, как и должно быть у человека, который прислушивается к самому безмолвному из всех живых существ — дикому слону. Он повернулся, не вставая, — а лежал он, растянувшись во всю длину, на спине Пудмини, — и сказал: «Что такое? Я не знал, что среди погонщиков с равнин найдётся человек, у которого хватит ума заарканить хотя бы мёртвого слона».
— Это не человек, а мальчик. Он вошёл в кеддах во время последнего загона и бросил вон Бармао верёвку, когда мы пытались отбить от матери того молодого слонёнка с пятном на плече.
Мачуа Аппа указал на Маленького Тумая, Петерсен-сахиб посмотрел, и Маленький Тумай поклонился до земли.
— Он бросил верёвку? Да он меньше колышка для привязи! Как тебя зовут, малыш? — спросил Петерсен-сахиб.
Маленький Тумай так испугался, что не мог вымолвить ни слова, но позади него стоял Кала Наг; Тумай сделал знак рукой, и слон подхватил его хоботом и поднял вровень со лбом Пудмини, прямо перед великим Петерсеном-сахибом. Тогда Маленький Тумай закрыл лицо руками, потому что был ещё совсем ребёнком и во всём, что не касалось слонов, был застенчив, как только может быть застенчив ребёнок.
— Ого! — сказал Петерсен-сахиб, улыбаясь в усы. — А зачем ты научил своего слона этому фокусу? Чтобы он помогал тебе таскать зелёную кукурузу с крыш, когда початки выкладывают сушиться?
— Не кукурузу, Покровитель Бедных, — дыни, — сказал Маленький Тумай, и все сидевшие вокруг покатились со смеху. Большинство из них сами в детстве обучали своих слонов этому фокусу. Маленький Тумай висел в восьми футах над землёй, и ему очень хотелось оказаться на восемь футов под землёй.
— Это Тумай, мой сын, сахиб, — сказал Большой Тумай, насупившись. — Он очень дурной мальчишка и кончит тюрьмой, сахиб.
— В этом я сомневаюсь, — сказал Петерсен-сахиб. — Мальчик, который в его годы не боится полного кеддаха, тюрьмой не кончит. Вот, малыш, тебе четыре анны на сласти — за то, что под этой большой копной волос у тебя есть маленькая голова. Со временем и ты, может статься, станешь охотником. Большой Тумай насупился ещё сильнее. — Помни, однако, что кеддахи — не место для детских игр, — продолжал Петерсен-сахиб.
— Значит, мне никогда туда нельзя, сахиб? — спросил Маленький Тумай, судорожно вздохнув.
— Можно. Петерсен-сахиб снова улыбнулся. — Когда ты увидишь, как пляшут слоны. Вот тогда и время. Приходи ко мне, когда увидишь, как пляшут слоны, и тогда я пущу тебя во все кеддахи.
Снова раздался взрыв хохота, потому что это старая шутка у ловцов слонов и означает она попросту «никогда». В лесах спрятаны большие расчищенные ровные площадки, которые называют слоновьими бальными залами, но даже их находят лишь случайно, и ни один человек ещё не видел, как пляшут слоны. Когда погонщик хвастает своим умением и храбростью, другие погонщики говорят: «А когда ты видел, как пляшут слоны?»
Кала Наг опустил Маленького Тумая на землю, и тот снова поклонился до земли и ушёл с отцом, и отдал серебряную монетку в четыре анны матери, которая кормила грудью его маленького братишку, и всех их посадили на спину Кала Нага, и вереница ворчащих, визжащих слонов покатилась по горной тропе вниз, к равнинам. Поход был очень оживлённый из-за новых слонов, которые упрямились у каждого брода, и их поминутно приходилось то уговаривать, то бить.
Большой Тумай со злостью тыкал Кала Нага анкусом, потому что был очень сердит, а Маленький Тумай был так счастлив, что не мог говорить. Петерсен-сахиб заметил его и дал ему денег, и он чувствовал себя так, как почувствовал бы себя рядовой солдат, которого вызвали из строя и похвалил сам главнокомандующий.
— Что хотел сказать Петерсен-сахиб про слоновью пляску? — тихонько спросил он наконец у матери.
Большой Тумай услышал его и хмыкнул. — Что не бывать тебе никогда одним из этих горных буйволов-следопытов. Вот что он хотел сказать. Эй, вы там, впереди, что загородило дорогу?
Погонщик-ассамец, ехавший через два-три слона впереди, сердито обернулся и закричал: «Подведи сюда Кала Нага, пусть вобьёт этому моему молодчику хорошие манеры. И с чего это Петерсен-сахиб выбрал меня, чтобы гнать слонов вниз с вами, ослами с рисовых полей? Поставь своего зверя бок о бок, Тумай, пусть ткнёт его бивнями. Клянусь всеми богами гор, эти новые слоны одержимы — или, может, чуют своих товарищей в джунглях». Кала Наг ударил нового слона под рёбра так, что у того дух вышибло, а Большой Тумай сказал: «Мы на последней ловле подчистую вымели горы от диких слонов. Это всё твоя небрежность в езде. Неужто мне одному следить за порядком по всей веренице?»
— Слыхали его? — сказал другой погонщик. — Мы вымели горы! Хо! Хо! Уж больно вы мудры, жители равнин. Всякий, кроме глиняной головы, что джунглей и в глаза не видывал, знал бы: им ведомо, что облавы на этот сезон окончены. А потому все дикие слоны нынче ночью будут… да что я трачу мудрость на речную черепаху?
— А что они будут делать? — крикнул Маленький Тумай.
— Охэ, малыш. Ты здесь? Что ж, тебе я скажу, ибо голова у тебя холодная. Они будут плясать, и твоему отцу, который вымел со всех гор всех слонов, подобает нынче ночью посадить их на двойные цепи.
— Что за речи? — сказал Большой Тумай. — Сорок лет, от отца к сыну, ходим мы за слонами и никогда не слыхали подобных бредней о плясках.
— Так-то оно так; но житель равнин, живущий в хижине, знает лишь четыре стены своей хижины. Что ж, оставь нынче ночью своих слонов без пут и погляди, что будет. А что до их пляски, то я видел место, где… Бапри-бап! Сколько же излучин у реки Диханг? Вот ещё брод, придётся слонят пускать вплавь. Стойте смирно, вы, там, сзади!
Так, болтая, препираясь и с плеском переходя реки вброд, совершили они первый переход до своего рода приёмного лагеря для новых слонов. Но вышли из себя задолго до того, как туда добрались.
Там слонов приковали за задние ноги к большим пням-коновязям, на новых слонов надели добавочные верёвки, перед ними навалили корм, и горные погонщики в предвечернем свете отправились назад к Петерсену-сахибу, наказав погонщикам с равнин быть этой ночью особенно осторожными и посмеявшись, когда те спросили почему.
Маленький Тумай задал Кала Нагу ужин, а когда стемнело, отправился бродить по лагерю, несказанно счастливый, в поисках тамтама. Когда сердце у индийского ребёнка полно до краёв, он не носится повсюду и не шумит как попало. Он садится и устраивает себе нечто вроде праздника в одиночку. А с Маленьким Тумаем говорил сам Петерсен-сахиб! Не найди он того, что искал, он, мне думается, просто заболел бы. Но продавец сластей в лагере одолжил ему маленький тамтам — барабан, в который бьют ладонью, — и мальчик уселся, скрестив ноги, перед Кала Нагом, когда начали загораться звёзды, положил тамтам на колени и стучал, и стучал, и стучал, и чем больше думал он о великой чести, которой его удостоили, тем сильнее стучал, совсем один среди слоновьего корма. Не было ни напева, ни слов, но от этого стука ему было хорошо.
Новые слоны натягивали верёвки, то и дело визжали и трубили, и он слышал, как мать в лагерной хижине укладывает спать его младшего братишку старой-престарой песней о великом боге Шиве, который некогда указал всем зверям, чем им кормиться. Это очень убаюкивающая колыбельная, и первый её куплет звучит так:
Шива, что излил нам жатву и ветрам велел лететь, У дверей в былые годы сел, чтоб каждого призреть: Дал он долю — пищу, труд и жребий всем подряд, От царя на гадди-троне до нищего у врат. Всё он создал — Шива-Хранитель. Махадео! Махадео! Всё он создал — Колючку — верблюду, коровам — травы стог, А сонной головке — сердце матери, о мой сынок!
Маленький Тумай подхватывал в конце каждого куплета весёлым «тунк-а-тунк», пока его не стало клонить ко сну и он не растянулся на корме подле Кала Нага. Наконец слоны, как у них заведено, начали один за другим ложиться, и только Кала Наг, стоявший с правого края ряда, остался на ногах; он медленно покачивался из стороны в сторону, выставив уши вперёд и прислушиваясь к ночному ветру, что очень тихо веял над холмами. Воздух был полон ночных звуков, которые, сливаясь вместе, образуют одну большую тишину: стук одного бамбукового стебля о другой, шорох чего-то живого в подлеске, царапанье и вскрик полупроснувшейся птицы (птицы просыпаются ночью куда чаще, чем мы думаем) и плеск воды где-то далеко-далеко. Маленький Тумай проспал какое-то время, а когда проснулся, светила яркая луна, и Кала Наг всё так же стоял, насторожив уши. Маленький Тумай повернулся, шурша кормом, и стал смотреть на изгиб его огромной спины, заслонявшей полнеба со звёздами, и пока он смотрел, он услышал — так далеко, что звук был не больше булавочного прокола в тишине, — «ху-ту» дикого слона.
Все слоны в рядах вскочили, словно их подстрелили, и их хрюканье наконец разбудило спящих махаутов; те вышли, вбили колья коновязей поглубже большими колотушками, подтянули одну верёвку, завязали другую, и всё стихло. Один новый слон едва не выворотил свой кол, и Большой Тумай снял с ноги Кала Нага цепь и сковал ею тому слону переднюю ногу с задней, а Кала Нагу обмотал ногу петлёй из травяной верёвки и велел ему помнить, что он крепко привязан. Он знал, что и сам он, и его отец, и его дед проделывали то же самое сотни раз. Кала Наг не ответил на приказ своим обычным урчанием. Он стоял неподвижно, глядя вдаль поверх залитой луной равнины, чуть приподняв голову и расправив уши, как веера, — туда, к огромным складкам гор Гаро.
— Пригляди за ним, если ночью он станет беспокоиться, — сказал Большой Тумай Маленькому Тумаю, ушёл в хижину и уснул. Маленький Тумай тоже уже засыпал, как вдруг услышал, как с тихим «тэнг» лопнула кокосовая верёвка, и Кала Наг выплыл из своей коновязи так же медленно и бесшумно, как облако выплывает из устья долины. Маленький Тумай затопал за ним босиком по залитой луной дороге, вполголоса зовя: «Кала Наг! Кала Наг! Возьми меня с собой, о Кала Наг!» Слон беззвучно обернулся, сделал три шага назад к мальчику в лунном свете, опустил хобот, вскинул его себе на шею и, едва Маленький Тумай успел устроить колени, скользнул в лес.
Из рядов донёсся один яростный трубный рёв, а потом тишина сомкнулась над всем, и Кала Наг тронулся в путь. Порой пучок высокой травы обмывал ему бока, как волна обмывает борта корабля, порой гроздь лиан дикого перца царапала ему спину или скрипел бамбук, задетый его плечом. Но в промежутках он двигался совершенно бесшумно, плывя сквозь густой лес Гаро, словно дым. Он поднимался в гору, но, хоть Маленький Тумай и следил за звёздами в просветах между деревьями, он не мог понять, в какую сторону.
Потом Кала Наг достиг вершины подъёма и на минуту остановился, и Маленький Тумай увидел верхушки деревьев, на многие мили раскинувшиеся под луной, пятнистые и пушистые, и голубовато-белый туман над рекой в низине. Тумай подался вперёд, вгляделся и почувствовал, что лес под ним не спит — не спит, живёт и полон народу. Большая бурая летучая мышь-плодоед пронеслась у самого его уха; в чаще прошуршали иглы дикобраза; а в темноте между стволами он слышал, как медведь-губач усердно роет влажную тёплую землю и сопит за работой.
Потом ветви снова сомкнулись над его головой, и Кала Наг начал спускаться в долину — на этот раз не тихо, а так, как катится с крутого откоса сорвавшаяся пушка, — одним махом. Громадные ноги ходили ровно, как поршни, по восемь футов на шаг, и шуршала морщинистая кожа на локтях. Подлесок по обе стороны разрывался с треском, точно рвали парусину, молодые деревца, которые он раздвигал плечами вправо и влево, отскакивали назад и хлестали его по бокам, а длинные плети лиан, спутанные в клубки, свисали с его бивней, когда он мотал головой из стороны в сторону, пропахивая себе дорогу. Тогда Маленький Тумай прильнул к огромной шее, чтобы его не смахнуло наземь качнувшимся суком, и пожалел, что он не дома, у коновязей.
Трава стала хлюпать под ногами, ноги Кала Нага с чавканьем увязали в ней на каждом шагу, и ночной туман на дне долины пробирал Маленького Тумая до костей. Раздался всплеск, топот, шум бегущей воды, и Кала Наг зашагал по руслу реки, нащупывая дорогу при каждом шаге. Сквозь шум воды, кружившей вокруг ног слона, Маленький Тумай слышал ещё всплески и трубные звуки и выше, и ниже по течению — громкое хрюканье и сердитое фырканье, и весь туман вокруг словно кишел катящимися, колышущимися тенями.
— Ай! — сказал он вполголоса, стуча зубами. — Слоновий народ нынче ночью вышел. Значит, это и есть пляска!
Кала Наг, плеща, выбрался из воды, продул хобот и снова начал подъём. Но на этот раз он был не один, и прокладывать путь ему не пришлось. Путь уже был проложен перед ним — шириной в шесть футов, — и примятая трава джунглей силилась распрямиться и встать. Должно быть, всего несколько минут назад здесь прошло много слонов. Маленький Тумай оглянулся: позади него огромный дикий клыкастый самец, у которого маленькие свиные глазки горели, как раскалённые угли, как раз выбирался из туманной реки. Потом деревья снова сомкнулись, и они шли всё вперёд и вверх, а со всех сторон неслись трубные клики, треск и хруст ломающихся ветвей.
Наконец Кала Наг остановился между двумя стволами на самой вершине холма. Деревья эти были частью кольца, росшего вокруг неровной площадки акра в три-четыре, и на всём этом пространстве, как видел Маленький Тумай, земля была утоптана твёрдо, как кирпичный пол. Посреди поляны росло несколько деревьев, но кора с них была стёрта, и белая древесина под ней блестела, вся гладкая и отполированная, в пятнах лунного света. С верхних ветвей свисали лианы, и колокольчики их цветов, большие, восково-белые, похожие на вьюнки, крепко спали, поникнув. Но в пределах поляны не было ни единой зелёной травинки — ничего, кроме утоптанной земли.
Луна окрашивала её в железно-серый цвет, кроме тех мест, где стояли слоны, и их тени были черны как чернила. Маленький Тумай смотрел, затаив дыхание, и глаза у него лезли на лоб, а пока он смотрел, из-за стволов на открытое место выходило всё больше, и больше, и больше слонов. Маленький Тумай умел считать только до десяти, и он считал снова и снова на пальцах, пока не сбился со счёта десяткам и голова у него не пошла кругом. За пределами поляны он слышал, как они с треском продираются сквозь подлесок, взбираясь по склону, но стоило им оказаться внутри кольца стволов, как они начинали двигаться, словно призраки.
Здесь были дикие самцы с белыми бивнями, у которых в морщинах шеи и в складках ушей застряли опавшие листья, орехи и веточки; толстые, медлительные слонихи, под брюхом у которых сновали неугомонные розовато-чёрные слонята всего в три-четыре фута ростом; молодые слоны, у которых только-только начали пробиваться бивни и которые ужасно ими гордились; долговязые, тощие слонихи-перестарки с впалыми тревожными мордами и хоботами, словно из грубой коры; свирепые старые слоны-самцы, исполосованные от плеча до бока огромными рубцами и шрамами былых битв, с плеч которых осыпалась засохшая грязь их одиноких грязевых ванн; и был среди них один со сломанным бивнем и следами полного удара — страшной рвущей борозды — тигриных когтей на боку.
Они стояли лоб в лоб, или прохаживались парами взад и вперёд по площадке, или раскачивались и покачивались в одиночку — десятки и десятки слонов.
Тумай знал, что, пока он лежит смирно на шее Кала Нага, с ним ничего не случится, потому что даже в суматохе и давке облавы в кеддахе дикий слон не дотянется хоботом, чтобы стащить человека с шеи ручного слона. А эти слоны в ту ночь и не думали о людях. Один раз они вздрогнули и насторожили уши, заслышав в лесу звяканье ножных оков, но то была Пудмини, любимица Петерсена-сахиба, с обрывком цепи на ноге; хрюкая и сопя, она поднималась по склону. Должно быть, она порвала свои путы и пришла прямо из лагеря Петерсена-сахиба; а ещё Маленький Тумай увидел другого слона, ему незнакомого, с глубокими натёртостями от верёвок на спине и груди. Он тоже, видно, сбежал из какого-нибудь лагеря в окрестных горах.
Наконец в лесу смолкли звуки шагов новых слонов, и Кала Наг выплыл со своего места между деревьями и вошёл в самую гущу толпы, прищёлкивая и урча, и все слоны заговорили на своём языке и задвигались.
Всё так же лёжа, Маленький Тумай смотрел вниз на десятки и десятки широких спин, хлопающих ушей, вскидывающихся хоботов и маленьких бегающих глаз. Он слышал стук бивней, когда они случайно скрещивались с другими бивнями, сухой шелест сплетённых хоботов, трение огромных боков и плеч в толчее и непрестанный свист и хлёст громадных хвостов. Потом луну закрыло облако, и он очутился в кромешной тьме. Но тихая, ровная толкотня, напор и урчание продолжались по-прежнему. Он знал, что вокруг Кала Нага со всех сторон слоны и что вывести его задом из этого собрания нет никакой возможности; поэтому он стиснул зубы и дрожал. В кеддахе хоть были факелы и крики, а здесь он был совсем один в темноте, и однажды чей-то хобот поднялся и коснулся его колена.
Тут затрубил какой-то слон, и все подхватили, и это длилось пять или десять страшных секунд. Роса с деревьев над ними забрызгала, как дождь, по невидимым спинам, и начался глухой гул, поначалу не очень громкий, и Маленький Тумай не мог понять, что это такое. Но гул всё нарастал и нарастал, и Кала Наг поднял одну переднюю ногу, потом другую и опустил их на землю — раз-два, раз-два, — ровно, как паровые молоты. Теперь слоны топали все разом, и звучало это так, будто у входа в пещеру бьют в боевой барабан. Роса падала с деревьев, пока не осталось ни капли, а гул всё продолжался, и земля качалась и дрожала, и Маленький Тумай зажал уши руками, чтобы не слышать. Но это было одно исполинское сотрясение, проходившее сквозь него насквозь, — топот сотен тяжёлых ног по голой земле. Раз или два он почувствовал, как Кала Наг и все остальные рванулись на несколько шагов вперёд, и топот сменился хрустом сочной зелени, которую мнут и давят, но через минуту-другую снова загудела твёрдая земля под ногами. Где-то рядом с ним скрипело и стонало дерево. Он протянул руку и нащупал кору, но Кала Наг, всё так же топая, двинулся вперёд, и мальчик уже не мог понять, в каком месте поляны находится. Слоны не издавали ни звука, кроме одного раза, когда разом пискнули два-три маленьких слонёнка. Потом он услышал глухой удар и шарканье, и гул продолжался. Длилось это, должно быть, целых два часа, и у Маленького Тумая ныла каждая жилка, но по запаху ночного воздуха он знал, что близится рассвет.
Утро занялось сплошной бледно-жёлтой пеленой за зелёными холмами, и гул смолк с первым же лучом, словно свет был приказом. Не успело у Маленького Тумая отзвенеть в голове, не успел он даже пошевелиться, как не осталось видно ни одного слона, кроме Кала Нага, Пудмини и слона с натёртостями от верёвок, и ни следа, ни шороха, ни шёпота на склонах — ничто не указывало, куда ушли остальные.
Маленький Тумай смотрел и смотрел во все глаза. Поляна, какой он её помнил, за ночь разрослась. Посреди неё теперь стояло больше деревьев, а подлесок и трава джунглей по краям были отодвинуты назад. Маленький Тумай поглядел ещё раз. Теперь он понял, зачем был этот топот. Слоны вытоптали себе больше места — растоптали густую траву и сочный тростник в труху, труху в щепки, щепки в тончайшие волокна, а волокна в твёрдую землю.
— Вах! — сказал Маленький Тумай, и глаза у него слипались. — Кала Наг, господин мой, давай держаться Пудмини и пойдём в лагерь Петерсена-сахиба, не то я свалюсь с твоей шеи.
Третий слон посмотрел им вслед, фыркнул, повернулся и пошёл своей дорогой. Быть может, он принадлежал какому-нибудь мелкому туземному царьку за пятьдесят, шестьдесят, а то и сто миль отсюда.
Два часа спустя, когда Петерсен-сахиб ел свой ранний завтрак, его слоны, которых в ту ночь держали на двойных цепях, затрубили, и в лагерь, волоча ноги, вошли Пудмини, по плечи в грязи, и Кала Наг, совсем сбивший ноги. Лицо у Маленького Тумая было серое и осунувшееся, волосы полны листьев и мокры от росы, но он попытался отдать честь Петерсену-сахибу и слабо крикнул: «Пляска… слоновья пляска! Я видел её, и… я умираю!» Когда Кала Наг опустился на землю, мальчик соскользнул с его шеи в глубоком обмороке.
Но поскольку у туземных детей нервов, о которых стоило бы говорить, нет, через два часа он уже преспокойно лежал в гамаке Петерсена-сахиба, подложив под голову охотничью куртку Петерсена-сахиба, со стаканом тёплого молока с капелькой бренди и щепоткой хинина внутри, и пока старые, волосатые, покрытые шрамами охотники джунглей сидели перед ним в три ряда и глядели на него, словно на духа, он рассказал свою историю короткими словами, как это делают дети, и закончил так:
— Если я солгал хоть в одном слове, пошлите людей посмотреть, и они увидят, что слоновий народ вытоптал себе ещё больше места в своём плясовом зале, и найдут десять и ещё десять, и много раз по десять следов, ведущих к этому залу. Они ногами сделали себе больше места. Я видел это. Кала Наг взял меня с собой, и я видел. А ещё у Кала Нага очень устали ноги!
Маленький Тумай откинулся назад и проспал весь долгий день до самых сумерек, а пока он спал, Петерсен-сахиб и Мачуа Аппа прошли по следу двух слонов пятнадцать миль через горы. Петерсен-сахиб восемнадцать лет ловил слонов и лишь однажды прежде находил такое плясовое место. Мачуа Аппе не нужно было дважды смотреть на поляну, чтобы понять, что здесь происходило, или ковырять пальцем ноги плотно утрамбованную землю.
— Мальчик говорит правду, — сказал он. — Всё это сделано прошлой ночью, и я насчитал семьдесят следов, пересекающих реку. Гляди, сахиб, вот где оковы Пудмини ободрали кору на том дереве! Да, она тоже была там.
Они переглянулись, осмотрелись вокруг и дивились. Ибо пути слонов превыше разумения любого человека, чёрного или белого.
— Сорок лет и ещё пять, — сказал Мачуа Аппа, — хожу я за моим господином слоном, но ни разу не слыхал, чтобы дитя человеческое видело то, что видел этот ребёнок. Клянусь всеми богами гор, это… что тут скажешь? — и он покачал головой.
Когда они вернулись в лагерь, было уже время ужина. Петерсен-сахиб ужинал один в своей палатке, но распорядился выдать лагерю двух овец и кур, а также двойной паёк муки, риса и соли, ибо знал, что будет пир.
Большой Тумай примчался со всех ног из лагеря на равнине искать сына и своего слона и теперь, найдя их, смотрел на обоих так, словно боялся их. И был пир у пылающих костров перед рядами привязанных слонов, и Маленький Тумай был героем этого пира. И рослые смуглые ловцы слонов — следопыты, погонщики и арканщики, люди, знающие все тайны укрощения самых диких слонов, — передавали его из рук в руки и метили ему лоб кровью из груди только что убитого дикого петуха в знак того, что он лесовик, посвящённый и вольный во всех джунглях.
И наконец, когда пламя угасло и красный отсвет головешек сделал слонов такими, будто и их окунули в кровь, Мачуа Аппа, старший над всеми погонщиками всех кеддахов, — Мачуа Аппа, второе «я» Петерсена-сахиба, за сорок лет ни разу не видевший проложенной дороги, Мачуа Аппа, столь великий, что у него и не было другого имени, кроме Мачуа Аппа, — вскочил на ноги, высоко подняв Маленького Тумая над головой, и закричал: «Слушайте, братья мои! Слушайте и вы, господа мои, там, у коновязей, ибо я, Мачуа Аппа, говорю! Этого малыша больше не будут звать Маленьким Тумаем, а будут звать Слоновьим Тумаем, как звали до него его прадеда. То, чего никогда не видел ни один человек, он видел долгой ночью, и благоволение слоновьего народа и богов джунглей с ним. Он станет великим следопытом. Он станет больше меня, даже меня, Мачуа Аппы! Он будет ясным глазом читать и свежий след, и старый след, и спутанный след! Не будет ему беды в кеддахе, когда он побежит у них под брюхом набрасывать арканы на диких клыкастых самцов; а если он поскользнётся перед ногами атакующего слона, слон узнает, кто он такой, и не раздавит его. Айхай! Господа мои в цепях, — он обернулся к ряду коновязей, — вот малыш, что видел ваши пляски в ваших потаённых местах, — зрелище, какого не видел ни один человек! Воздайте ему честь, господа мои! Салам каро, дети мои. Приветствуйте Слоновьего Тумая! Гунга Першад, ахаа! Хира Гудж, Бирчи Гудж, Куттар Гудж, ахаа! Пудмини, ты видела его на пляске, и ты тоже, Кала Наг, жемчужина моя среди слонов! — ахаа! Все разом! Слоновьему Тумаю! Баррао!»
И при этом последнем диком вопле весь ряд вскинул хоботы так, что их концы коснулись лбов, и грянул полный салют — громовый трубный раскат, который слышит только вице-король Индии, — Саламут кеддаха.
Но всё это было в честь Маленького Тумая, который видел то, чего никогда прежде не видел ни один человек, — пляску слонов ночью, в одиночестве, в самом сердце гор Гаро!