Рикки-Тикки-Тави

У норы, куда он скрылся, Красноглаз к Морщинокожему обратился. Слушай, что Красноглаз сказал: «Наг, выходи — смерть зовёт на бал!»

Глаз на глаз и лоб на лоб (Наг, держи свой такт!), Кончит дело только гроб; (Как велишь ты, Наг!) Взмах за взмахом, виток за витком — (Прячься, Наг, беги!) Ха! Промахнулась Смерть с капюшоном! (Горе тебе, Наг!)

Вот история великой войны, которую Рикки-Тикки-Тави вёл в одиночку в ванных комнатах большого бунгало в военном городке Сигаули. Ему помогал Дарзи, портниха-птица, и советы ему давала ондатра Чучундра, которая никогда не выходит на середину комнаты, а всегда крадётся вдоль стены, но по-настоящему сражался один Рикки-Тикки.

Он был мангуст, мехом и хвостом немного похожий на маленькую кошку, а головой и повадками — совсем как ласка. Глаза и кончик его беспокойного носа были розовые. Он мог почесаться где угодно любой лапой, передней или задней, какой ему вздумается. Он умел распушить хвост так, что тот становился похож на ёршик для бутылок, а его боевой клич, когда он шнырял в высокой траве, был: «Рикк-тикк-тикки-тикки-тчк!»

Однажды летний паводок вымыл его из норы, где он жил с отцом и матерью, и понёс, брыкающегося и квохчущего, по придорожной канаве. Он увидел плывущий клочок травы и держался за него, пока не лишился чувств. Когда он очнулся, то лежал на жарком солнце посреди садовой дорожки, весь перепачканный и взъерошенный, а какой-то мальчик говорил: «Смотрите, дохлый мангуст. Давайте устроим похороны».

— Нет, — сказала его мать, — давай возьмём его в дом и обсушим. Может быть, он вовсе и не умер.

Его отнесли в дом, и большой человек взял его двумя пальцами и сказал, что он не умер, а только наглотался воды и задыхается. Тогда его завернули в вату и согрели у огонька, и он открыл глаза и чихнул.

— Ну, — сказал большой человек (это был англичанин, который только что поселился в бунгало), — не пугайте его, и посмотрим, что он будет делать.

Напугать мангуста — труднее всего на свете, потому что его от носа до хвоста снедает любопытство. Девиз всего мангустова рода — «Беги и разузнай», а Рикки-Тикки был настоящим мангустом. Он осмотрел вату, решил, что она несъедобна, обежал весь стол, сел, привёл в порядок шёрстку, почесался и вспрыгнул мальчику на плечо.

— Не бойся, Тедди, — сказал отец. — Это он так заводит дружбу.

— Ой! Он щекочет мне под подбородком, — сказал Тедди.

Рикки-Тикки заглянул мальчику за воротник, обнюхал ему ухо и спустился на пол, где уселся и стал тереть нос.

— Батюшки, — сказала мать Тедди, — и это дикий зверь! Наверное, он такой ручной потому, что мы были к нему добры.

— Все мангусты такие, — сказал её муж. — Если Тедди не будет таскать его за хвост или пытаться посадить в клетку, он целыми днями будет бегать по дому туда и сюда. Давайте дадим ему поесть.

Ему дали кусочек сырого мяса. Рикки-Тикки оно ужасно понравилось, и, покончив с ним, он вышел на веранду, уселся на солнышке и распушил шерсть, чтобы она просохла до самых корней. После этого ему стало лучше.

«В этом доме столько всего можно разузнать, — сказал он себе, — сколько вся моя родня не разузнала бы за всю свою жизнь. Я непременно останусь и всё разузнаю».

Весь тот день он бродил по дому. Он чуть не утонул в ванне, сунул нос в чернильницу на письменном столе и обжёг его о кончик сигары большого человека, потому что забрался к нему на колени посмотреть, как пишут. С наступлением темноты он прибежал в детскую Тедди поглядеть, как зажигают керосиновые лампы, а когда Тедди лёг в постель, Рикки-Тикки забрался туда же. Но соседом он был беспокойным, потому что всю ночь ему приходилось вскакивать на каждый шорох и выяснять, откуда он взялся. Напоследок мать и отец Тедди зашли взглянуть на своего мальчика, а Рикки-Тикки не спал и сидел на подушке. «Мне это не нравится, — сказала мать Тедди. — Он может укусить ребёнка». «Ничего подобного он не сделает, — сказал отец. — С этим зверьком Тедди в большей безопасности, чем если бы его стерегла ищейка. Вот если бы сейчас в детскую заползла змея…»

Но мать Тедди и думать не хотела о таких ужасах.

Рано утром Рикки-Тикки явился к раннему завтраку на веранду верхом на плече у Тедди, и ему дали банан и кусочек варёного яйца. Он посидел у всех на коленях по очереди, потому что каждый хорошо воспитанный мангуст надеется когда-нибудь стать домашним мангустом и бегать по комнатам; а мать Рикки-Тикки (она когда-то жила в доме генерала в Сигаули) подробно наставила Рикки, как себя вести, если ему доведётся повстречать белых людей.

Потом Рикки-Тикки вышел в сад посмотреть, что там есть интересного. Сад был большой, возделанный только наполовину, с кустами роз «Маршал Ниль» величиной с беседку, с лаймовыми и апельсиновыми деревьями, зарослями бамбука и чащами высокой травы. Рикки-Тикки облизнулся. «Великолепные охотничьи угодья!» — сказал он, и хвост его при этой мысли распушился ёршиком, и он забегал по саду взад и вперёд, обнюхивая всё вокруг, пока не услышал в колючем кусте очень горестные голоса.

Это были Дарзи, портниха-птица, и его жена. Они свили чудесное гнездо, стянув два больших листа и сшив их по краям волокнами, и наполнили углубление хлопком и мягким пухом. Гнездо качалось туда и сюда, а они сидели на его краю и плакали.

— Что случилось? — спросил Рикки-Тикки.

— Мы очень несчастны, — сказал Дарзи. — Вчера один из наших птенчиков выпал из гнезда, и Наг его съел.

— Хм! — сказал Рикки-Тикки. — Это очень печально… но я здесь чужой. Кто такой Наг?

Дарзи и его жена только съёжились в гнезде и ничего не ответили, потому что из густой травы у подножия куста донеслось тихое шипение — жуткий холодный звук, от которого Рикки-Тикки отпрыгнул назад на целых два фута. Потом дюйм за дюймом из травы поднялась голова с раздутым капюшоном — это был Наг, большая чёрная кобра, длиной в пять футов от языка до хвоста. Подняв над землёй треть своего тела, он застыл, покачиваясь взад и вперёд, точь-в-точь как пушинка одуванчика качается на ветру, и смотрел на Рикки-Тикки злыми змеиными глазами, которые никогда не меняют выражения, о чём бы змея ни думала.

— Кто такой Наг? — сказал он. — Я — Наг. Великий бог Брахма отметил своим знаком весь наш народ, когда первая кобра раздула капюшон, чтобы заслонить от солнца спящего Брахму. Смотри и трепещи!

Он раздул капюшон ещё больше, и Рикки-Тикки увидел на его обороте знак в виде очков, в точности похожий на петельку крючковой застёжки. На минуту ему стало страшно, но мангуст не может долго бояться, и хотя Рикки-Тикки ни разу ещё не встречал живой кобры, мать кормила его мёртвыми, и он знал, что всё дело жизни взрослого мангуста — сражаться со змеями и есть их. Наг тоже это знал и в глубине своего холодного сердца боялся.

— Ну что ж, — сказал Рикки-Тикки, и хвост его снова начал распушаться, — знаки там или не знаки, а по-твоему, это правильно — таскать из гнезда птенцов и есть их?

Наг думал про себя и следил за малейшим движением в траве позади Рикки-Тикки. Он знал, что мангусты в саду рано или поздно означают смерть для него и для его семьи, но ему хотелось усыпить бдительность Рикки-Тикки. Поэтому он слегка опустил голову и склонил её набок.

— Давай поговорим, — сказал он. — Ты ешь яйца. Почему бы мне не есть птиц?

— Сзади! Оглянись назад! — пропел Дарзи.

Рикки-Тикки был не так глуп, чтобы терять время на разглядывание. Он подпрыгнул в воздух так высоко, как только мог, и прямо под ним просвистела голова Нагайны, злой жены Нага. Она подкралась к нему сзади, пока он разговаривал, чтобы прикончить его. Он услышал её яростное шипение, когда удар не попал в цель. Он упал почти поперёк её спины, и будь он старым мангустом, он знал бы, что тут-то и надо было перекусить ей хребет одним укусом; но он боялся страшного хлещущего ответного удара кобры. Он, правда, укусил, но не держал достаточно долго и отскочил от метнувшегося хвоста, оставив Нагайну израненной и разъярённой.

— Злой, злой Дарзи! — сказал Наг, взвиваясь как можно выше к гнезду в колючем кусте. Но Дарзи свил гнездо так, что змеям было до него не достать, и оно только качалось туда и сюда.

Рикки-Тикки почувствовал, как глаза его наливаются краснотой и жаром (когда у мангуста краснеют глаза, значит, он сердится), и сел на хвост и задние лапы, словно маленький кенгуру, и огляделся по сторонам, стрекоча от ярости. Но Наг и Нагайна уже скрылись в траве. Когда змея промахивается, она никогда ничего не говорит и ничем не выдаёт, что собирается делать дальше. Рикки-Тикки не захотел их преследовать, потому что не был уверен, что справится с двумя змеями сразу. Поэтому он потрусил к посыпанной гравием дорожке у дома и сел подумать. Дело для него было серьёзное.

Если вы почитаете старинные книги по естественной истории, то увидите, что там говорится, будто мангуст, если змея укусит его в драке, убегает и съедает какую-то траву, которая его исцеляет. Это неправда. Победа здесь зависит только от быстроты глаза и быстроты ног — удар змеи против прыжка мангуста, — а так как ни один глаз не может уследить за движением змеиной головы, когда она бьёт, это куда удивительнее любой волшебной травы. Рикки-Тикки знал, что он ещё молодой мангуст, и тем приятнее ему было думать, что он сумел увернуться от удара сзади. Это придало ему уверенности в себе, и когда Тедди прибежал по дорожке, Рикки-Тикки был не прочь, чтобы его приласкали.

Но как раз когда Тедди наклонялся, что-то слегка зашевелилось в пыли, и тоненький голосок произнёс: «Берегись. Я — Смерть!» Это был Карайт, пыльно-бурая змейка, которая любит лежать на пыльной земле; и укус его так же опасен, как укус кобры. Но он такой маленький, что никто о нём и не думает, и поэтому он причиняет людям тем больше вреда.

Глаза Рикки-Тикки снова покраснели, и он приплясывая двинулся к Карайту той особой раскачивающейся, переваливающейся походкой, которую унаследовал от своего рода. Выглядит она очень забавно, но это походка с таким совершенным равновесием, что из неё можно отскочить под любым углом, а в обращении со змеями это преимущество. Знай Рикки-Тикки, что делает, он понял бы, что затеял дело куда опаснее, чем схватка с Нагом, потому что Карайт так мал и так проворно поворачивается, что, если Рикки не укусит его у самого затылка, ответный удар придётся ему в глаз или в губу. Но Рикки этого не знал. Глаза у него совсем покраснели, и он раскачивался взад и вперёд, высматривая, где бы получше ухватить. Карайт ударил. Рикки отпрыгнул вбок и попытался кинуться на него, но злая пыльно-серая головка мелькнула на волосок от его плеча, и ему пришлось перескочить через туловище змеи, а голова неслась за ним по пятам.

Тедди закричал в сторону дома: «Ой, смотрите! Наш мангуст убивает змею». И Рикки-Тикки услышал, как вскрикнула мать Тедди. Отец выбежал с палкой, но к тому времени, как он подоспел, Карайт уже сделал один слишком дальний выпад, а Рикки-Тикки прыгнул, вскочил змее на спину, глубоко пригнул голову между передними лапами, вцепился в спину как можно ближе к голове и откатился прочь. От этого укуса Карайта парализовало, и Рикки-Тикки уже собрался съесть его, начиная с хвоста, как принято у его родни за обедом, но вспомнил, что от сытной еды мангуст делается медлительным и что если ему нужны вся его сила и проворство, то надо оставаться поджарым.

Он отправился принять пылевую ванну под кустами клещевины, а отец Тедди тем временем колотил мёртвого Карайта. «Ну и к чему это? — подумал Рикки-Тикки. — Я уже со всем покончил». А потом мать Тедди подняла его из пыли и обняла, восклицая, что он спас Тедди от смерти, а отец Тедди сказал, что его послало само провидение, и Тедди смотрел на всё это большими испуганными глазами. Рикки-Тикки немало позабавила вся эта суматоха, которой он, разумеется, не понимал. С тем же успехом мать Тедди могла бы ласкать Тедди за то, что он играл в пыли. Рикки был очень доволен собой.

В тот вечер за обедом, расхаживая взад и вперёд между бокалами на столе, он мог бы трижды набить себе живот всякими вкусностями. Но он помнил о Наге и Нагайне, и хотя было очень приятно, когда мать Тедди гладила и ласкала его, и приятно было сидеть на плече у Тедди, глаза его то и дело краснели, и он заводил свой долгий боевой клич: «Рикк-тикк-тикки-тикки-тчк!»

Тедди унёс его с собой в постель и непременно хотел, чтобы Рикки-Тикки спал у него под подбородком. Рикки-Тикки был слишком хорошо воспитан, чтобы кусаться или царапаться, но, как только Тедди уснул, он отправился на свою ночную прогулку по дому и в темноте наткнулся на ондатру Чучундру, которая кралась вдоль стены. Чучундра — маленький зверёк с разбитым сердцем. Он всю ночь хнычет и попискивает, пытаясь набраться решимости и выбежать на середину комнаты. Но так и не добирается туда.

— Не убивай меня, — чуть не плача, сказал Чучундра. — Рикки-Тикки, не убивай меня!

— Неужто ты думаешь, что убийца змей станет убивать ондатр? — презрительно сказал Рикки-Тикки.

— Кто убивает змей, того убивают змеи, — ещё горестнее сказал Чучундра. — И почём мне знать, что Наг как-нибудь тёмной ночью не примет меня за тебя?

— Ни малейшей опасности, — сказал Рикки-Тикки. — Но Наг живёт в саду, а ты, я знаю, туда не ходишь.

— Мой двоюродный брат Чуа, крыса, говорил мне… — начал Чучундра и осёкся.

— Что говорил?

— Тсс! Наг повсюду, Рикки-Тикки. Тебе надо было поговорить с Чуа в саду.

— Я не поговорил — значит, ты должен мне рассказать. Живо, Чучундра, не то укушу!

Чучундра сел и заплакал так, что слёзы покатились у него с усов. «Я очень бедный человек, — всхлипывал он. — У меня никогда не хватало духу выбежать на середину комнаты. Тсс! Мне нельзя ничего тебе говорить. Разве ты не слышишь, Рикки-Тикки?»

Рикки-Тикки прислушался. В доме было тихо-тихо, но ему показалось, что он различает едва слышное, слабейшее на свете царап-царап — звук слабый, как от осы, ползущей по оконному стеклу, — сухой шорох змеиной чешуи по кирпичной кладке.

«Это Наг или Нагайна, — сказал он себе, — и он заползает в сток ванной. Ты прав, Чучундра; надо было мне поговорить с Чуа».

Он прокрался в ванную Тедди, но там ничего не было, а потом в ванную матери Тедди. Внизу гладкой оштукатуренной стены был вынут кирпич, чтобы сделать сток для воды из ванны, и когда Рикки-Тикки пробирался туда вдоль каменного бортика, на котором стоит ванна, он услышал, как Наг и Нагайна шепчутся снаружи в лунном свете.

— Когда дом опустеет, — сказала Нагайна мужу, — ему придётся уйти, и тогда сад снова будет нашим. Вползай тихонько и помни, что большой человек, который убил Карайта, должен быть укушен первым. Потом выходи, расскажи мне, и мы вместе поохотимся на Рикки-Тикки.

— А ты уверена, что нам есть какой-то прок убивать людей? — сказал Наг.

— Ещё какой. Когда в бунгало не было людей, разве был у нас в саду мангуст? Пока бунгало пустует, мы — король и королева сада; и помни, что как только на грядке с дынями вылупятся наши яйца (а это может случиться хоть завтра), нашим детям понадобятся простор и покой.

— Об этом я не подумал, — сказал Наг. — Я пойду, но охотиться потом на Рикки-Тикки нам незачем. Я убью большого человека и его жену, и ребёнка, если удастся, и тихонько уйду. Тогда бунгало опустеет, и Рикки-Тикки уйдёт сам.

Тут Рикки-Тикки весь затрепетал от ярости и ненависти, а потом в сток просунулась голова Нага, и за ней последовали пять футов его холодного тела. Как ни был Рикки-Тикки зол, он очень испугался, увидев, какая огромная эта кобра. Наг свернулся кольцом, поднял голову и заглянул в тёмную ванную, и Рикки увидел, как блестят его глаза.

«Если я убью его здесь, Нагайна узнает; а если стану драться с ним на открытом полу, перевес будет на его стороне. Что же мне делать?» — сказал Рикки-Тикки-Тави.

Наг покачался взад и вперёд, а потом Рикки-Тикки услышал, как он пьёт из самого большого кувшина, которым наполняли ванну. «Хорошо, — сказал змей. — Так вот, когда убили Карайта, у большого человека была палка. Может, эта палка у него и сейчас, но когда утром он придёт мыться, палки при нём не будет. Я подожду здесь, пока он не придёт. Нагайна, ты слышишь? — я подожду здесь, в прохладе, до утра».

Снаружи никто не ответил, и Рикки-Тикки понял, что Нагайна ушла. Наг уложил себя кольцо за кольцом вокруг выпуклого низа кувшина, а Рикки-Тикки застыл неподвижно, как смерть. Через час он начал двигаться, мускул за мускулом, к кувшину. Наг спал, и Рикки-Тикки разглядывал его широкую спину, прикидывая, где лучше всего ухватить покрепче. «Если я не перебью ему хребет с первого прыжка, — сказал Рикки, — он ещё сможет драться. А если он будет драться… О Рикки!» Он посмотрел на толстую шею под капюшоном, но она была ему не по зубам; а укус у хвоста только разъярил бы Нага.

— Значит, в голову, — сказал он наконец, — в голову над капюшоном. И уж если вцеплюсь, отпускать нельзя.

И тогда он прыгнул. Голова лежала чуть в стороне от кувшина, под его изгибом; и, сомкнув зубы, Рикки упёрся спиной в выпуклый бок красного глиняного кувшина, чтобы прижать голову к полу. Это дало ему опору всего на одну секунду, и он использовал её сполна. А потом его заколотило туда и сюда, как крысу, которую треплет собака, — туда и сюда по полу, вверх и вниз, и кругом большими кругами, но глаза у него были красные, и он держался, пока тело змея хлестало по полу, как кнут, опрокидывая жестяной ковш, мыльницу и щётку для растирания, и колотилось о жестяную стенку ванны. Держась, он всё крепче и крепче сжимал челюсти, потому что был уверен, что его забьют до смерти, и, ради чести своего рода, предпочитал, чтобы его нашли со стиснутыми зубами. У него кружилась голова, всё болело, и ему казалось, что его растрясло на куски, когда прямо у него за спиной что-то грохнуло, как удар грома. Горячий вихрь оглушил его, и красное пламя опалило ему шерсть. Большого человека разбудил шум, и он выпалил из обоих стволов ружья в Нага, прямо позади капюшона.

Рикки-Тикки держался, зажмурив глаза, потому что теперь был совершенно уверен, что умер. Но голова не шевелилась, и большой человек поднял его и сказал: «Это опять мангуст, Элис. Малыш теперь спас нам жизнь».

Тут вошла мать Тедди, совсем бледная, и увидела, что осталось от Нага, а Рикки-Тикки дотащился до спальни Тедди и полночи осторожно встряхивался, проверяя, вправду ли он разбит на сорок кусков, как ему казалось.

Когда наступило утро, он весь одеревенел, но был очень доволен своими подвигами. «Теперь мне надо разделаться с Нагайной, а она будет хуже пяти Нагов, и неизвестно, когда вылупятся яйца, о которых она говорила. Батюшки! Надо пойти повидать Дарзи», — сказал он.

Не дожидаясь завтрака, Рикки-Тикки побежал к колючему кусту, где Дарзи во всё горло распевал победную песню. Весть о смерти Нага разнеслась по всему саду, потому что подметальщик выбросил тело на мусорную кучу.

— Ах ты, глупый пучок перьев! — сердито сказал Рикки-Тикки. — Нашёл время петь!

— Наг мёртв — мёртв — мёртв! — пел Дарзи. — Доблестный Рикки-Тикки схватил его за голову и держал крепко. Большой человек принёс палку, которая бабахает, и Наг упал, разорванный надвое! Он никогда больше не съест моих птенцов.

— Всё это правда. Но где Нагайна? — сказал Рикки-Тикки, внимательно оглядываясь по сторонам.

— Нагайна пришла к стоку ванной и звала Нага, — продолжал Дарзи, — а Наг выехал наружу на конце палки — подметальщик подцепил его на палку и выбросил на мусорную кучу. Воспоём же великого, красноглазого Рикки-Тикки! И Дарзи набрал в горло воздуху и запел.

— Если бы я мог добраться до твоего гнезда, я бы вышвырнул оттуда твоих птенцов! — сказал Рикки-Тикки. — Ты не умеешь делать нужное дело в нужное время. Тебе-то в гнезде ничто не грозит, а у меня тут, внизу, война. Перестань на минутку петь, Дарзи.

— Ради великого, прекрасного Рикки-Тикки я перестану, — сказал Дарзи. — В чём дело, о Убийца страшного Нага?

— Где Нагайна? — спрашиваю в третий раз.

— На мусорной куче возле конюшни, оплакивает Нага. Велик Рикки-Тикки белозубый!

— Да ну их, мои белые зубы! Ты не слыхал, где она прячет свои яйца?

— На бахче, с того края, что ближе к стене, где солнце печёт почти весь день. Она спрятала их там уже несколько недель назад.

— И ты ни разу не подумал, что об этом стоит мне сказать? С того края, что ближе к стене, говоришь?

— Рикки-Тикки, ты ведь не станешь есть её яйца?

— Не то чтобы есть; нет. Дарзи, если у тебя есть хоть крупица ума, ты полетишь к конюшне, притворишься, что у тебя сломано крыло, и пусть Нагайна гонится за тобой до самого этого куста. Мне нужно добраться до бахчи, а если я пойду туда сейчас, она меня увидит.

Дарзи был пустоголовый малый, у которого в голове никогда не умещалось больше одной мысли зараз. И как раз потому, что он знал, что дети Нагайны вылупляются из яиц, совсем как его собственные, ему поначалу показалось нечестным их убивать. Но жена у него была птица разумная и знала, что из яиц кобры потом выходят молодые кобры. Поэтому она слетела с гнезда, оставив Дарзи согревать птенцов и допевать свою песню о смерти Нага. В некоторых отношениях Дарзи очень походил на человека.

Она забилась перед Нагайной у мусорной кучи и закричала: «Ох, у меня сломано крыло! Мальчик из дома бросил в меня камнем и перебил его!» И она забилась ещё отчаяннее прежнего.

Нагайна подняла голову и прошипела: «Это ты предупредила Рикки-Тикки, когда я хотела его убить. Право же, неудачное ты выбрала место, чтобы хромать». И она двинулась к жене Дарзи, скользя по пыли.

— Мальчик перебил его камнем! — пронзительно закричала жена Дарзи.

— Что ж! Может, тебе будет хоть каким-то утешением, когда ты умрёшь, знать, что с мальчишкой я тоже сведу счёты. Мой муж лежит нынче утром на мусорной куче, но ещё до ночи мальчик из дома будет лежать совсем тихо. Что толку убегать? Я всё равно тебя поймаю. Глупышка, посмотри на меня!

Жена Дарзи была не так глупа, чтобы это сделать, ибо птица, взглянувшая змее в глаза, так пугается, что не может шевельнуться. Жена Дарзи всё порхала дальше, жалобно попискивая и не отрываясь от земли, а Нагайна прибавила ходу.

Рикки-Тикки услышал, как они удаляются по дорожке от конюшни, и помчался к краю бахчи у стены. Там, в тёплой подстилке над дынями, очень хитро спрятанные, он нашёл двадцать пять яиц величиной примерно с яйцо бентамки, только вместо скорлупы у них была беловатая кожица.

— Я не опоздал ни на день, — сказал он, потому что видел свернувшихся внутри кожицы кобрят и знал, что, едва вылупившись, каждый из них может убить человека или мангуста. Он откусывал верхушки яиц так быстро, как только мог, стараясь раздавить кобрят, и время от времени ворошил подстилку, проверяя, не пропустил ли какого. Наконец осталось всего три яйца, и Рикки-Тикки уже начал посмеиваться про себя, как вдруг услышал крик жены Дарзи:

— Рикки-Тикки, я увела Нагайну к дому, а она заползла на веранду и… ох, скорее сюда… она задумала убивать!

Рикки-Тикки раздавил два яйца, кубарем скатился с бахчи с третьим яйцом в зубах и помчался к веранде так быстро, как только несли его лапы. Тедди с матерью и отцом сидели там за ранним завтраком, но Рикки-Тикки увидел, что они ничего не едят. Они сидели неподвижно, как каменные, и лица их были белы. Нагайна свернулась кольцом на циновке возле стула Тедди, так, что легко могла достать до его голой ноги, и раскачивалась взад и вперёд, напевая победную песнь.

— Сын большого человека, что убил Нага, — прошипела она, — сиди смирно. Я ещё не готова. Подожди немного. Сидите совсем тихо, все трое! Шевельнётесь — ударю, не шевельнётесь — тоже ударю. О глупые люди, убившие моего Нага!

Тедди не сводил глаз с отца, а отец мог только шептать: «Сиди смирно, Тедди. Тебе нельзя шевелиться. Тедди, не двигайся».

Тут подоспел Рикки-Тикки и крикнул: «Обернись, Нагайна. Обернись и бейся!»

— Всему своё время, — сказала она, не отводя глаз. — С тобой я рассчитаюсь чуть погодя. Посмотри-ка на своих друзей, Рикки-Тикки. Они неподвижны и белы. Им страшно. Они не смеют шевельнуться, а если ты подойдёшь хоть на шаг ближе, я ударю.

— Посмотри-ка на свои яйца, — сказал Рикки-Тикки, — на бахче у стены. Пойди посмотри, Нагайна!

Большая змея повернулась вполоборота и увидела яйцо на веранде. «А-а-ах! Отдай его мне», — сказала она.

Рикки-Тикки поставил лапы по обе стороны яйца, и глаза его налились кровью. «Какая цена змеиному яйцу? Молодой кобре? Молодой королевской кобре? Последней — самой последней из выводка? Всех остальных у бахчи доедают муравьи».

Нагайна круто развернулась, позабыв обо всём ради одного-единственного яйца. Рикки-Тикки увидел, как отец Тедди выбросил вперёд большую руку, схватил Тедди за плечо и перетащил его через столик с чайными чашками — в безопасность, туда, где Нагайна не могла его достать.

— Попалась! Попалась! Попалась! Рикк-тк-тк! — захихикал Рикки-Тикки. — Мальчик спасён, а Нага прошлой ночью в ванной схватил за капюшон я… я… я! Тут он принялся скакать вверх и вниз, всеми четырьмя лапами разом, пригнув голову к самому полу. — Он швырял меня туда-сюда, но стряхнуть не смог. Он был мёртв ещё до того, как большой человек разнёс его надвое. Это сделал я! Рикки-тикки-тк-тк! Ну же, Нагайна. Выходи биться со мной. Недолго тебе вдоветь.

Нагайна поняла, что упустила случай убить Тедди, а яйцо лежало у Рикки-Тикки между лап. «Отдай мне яйцо, Рикки-Тикки. Отдай мне последнее из моих яиц, и я уйду и никогда не вернусь», — сказала она, опустив капюшон.

— Да, ты уйдёшь и никогда не вернёшься. Потому что ты отправишься на мусорную кучу вслед за Нагом. Бейся, вдова! Большой человек пошёл за ружьём! Бейся!

Рикки-Тикки скакал вокруг Нагайны, держась чуть дальше, чем она могла достать ударом, и его маленькие глазки горели, как раскалённые угли. Нагайна собралась и метнулась на него. Рикки-Тикки отпрыгнул вверх и назад. Снова, и снова, и снова она била, и всякий раз голова её со стуком падала на циновку веранды, и она вновь сжималась, как часовая пружина. Тогда Рикки-Тикки пустился в пляс по кругу, чтобы зайти ей в тыл, а Нагайна вертелась, держа голову против его головы, так что хвост её шуршал по циновке, будто сухие листья, гонимые ветром.

Он забыл про яйцо. Оно всё ещё лежало на веранде, и Нагайна подбиралась к нему всё ближе и ближе, пока наконец, в тот миг, когда Рикки-Тикки переводил дух, не схватила его в пасть, не повернула к ступенькам веранды и не полетела стрелой по дорожке, а Рикки-Тикки — за нею. Когда кобра спасает свою жизнь, она мчится, как хлыст, щёлкнувший по шее лошади.

Рикки-Тикки знал, что должен её догнать, иначе все беды начнутся сызнова. Она направилась прямо к высокой траве у тернового куста, и на бегу Рикки-Тикки слышал, как Дарзи всё ещё распевает свою глупую победную песенку. Но жена Дарзи была умнее. Когда Нагайна проползала мимо, она слетела с гнезда и захлопала крыльями у самой её головы. Если бы Дарзи помог, они, может быть, и повернули бы её, но Нагайна только опустила капюшон и поползла дальше. И всё же мгновенная задержка позволила Рикки-Тикки настичь её, и, когда она нырнула в крысиную нору, где жили они с Нагом, его маленькие белые зубы сомкнулись на её хвосте, и он ушёл под землю вместе с ней, — а очень немногие мангусты, как бы мудры и стары они ни были, решаются последовать за коброй в её нору. В норе было темно, и Рикки-Тикки не знал, в каком месте она вдруг расширится и даст Нагайне развернуться и ударить его. Он держался свирепо, упираясь лапами, словно тормозами, в тёмный склон горячей сырой земли.

Тут трава у входа в нору перестала колыхаться, и Дарзи сказал: «Всё кончено с Рикки-Тикки! Мы должны спеть ему погребальную песнь. Доблестный Рикки-Тикки мёртв! Ведь Нагайна непременно убьёт его под землёй».

И он запел очень печальную песню, которую сочинил тут же, не сходя с места, и как раз когда дошёл до самого трогательного места, трава снова дрогнула, и Рикки-Тикки, весь в земле, выбрался из норы, переставляя лапу за лапой и облизывая усы. Дарзи осёкся с тихим вскриком. Рикки-Тикки стряхнул с шерсти часть пыли и чихнул. «Всё кончено, — сказал он. — Вдова больше никогда не выйдет». И рыжие муравьи, что живут между стеблями травы, услышали его и стали один за другим спускаться вниз — проверить, правду ли он сказал.

Рикки-Тикки свернулся клубком в траве и уснул там же, где был, — спал и спал до самого вечера, ведь он проделал за день тяжёлую работу.

— Ну вот, — сказал он, проснувшись, — теперь я пойду обратно в дом. Скажи Меднику, Дарзи, а он расскажет всему саду, что Нагайна мертва.

Медник — это птица, которая издаёт звук, точь-в-точь похожий на стук маленького молоточка по медному котлу; а стучит он без конца потому, что он — глашатай в каждом индийском саду и рассказывает все новости всякому, кто захочет слушать. Поднимаясь по дорожке, Рикки-Тикки услышал его призывное «внимание!», похожее на крошечный обеденный гонг, а затем мерное: «Динь-дон-ток! Наг мёртв — дон! Нагайна мертва! Динь-дон-ток!» От этого запели все птицы в саду и заквакали лягушки, потому что Наг и Нагайна ели не только птенчиков, но и лягушек.

Когда Рикки добрался до дома, Тедди, мать Тедди (она всё ещё была очень бледна, потому что падала в обморок) и отец Тедди вышли ему навстречу и чуть не расплакались над ним; а вечером он съел всё, что ему дали, пока больше не смог проглотить ни кусочка, и отправился спать на плечо к Тедди, где его и увидела мать Тедди, когда поздно ночью зашла посмотреть.

— Он спас жизнь нам и Тедди, — сказала она мужу. — Только подумай, он спас жизнь всем нам.

Рикки-Тикки так и подскочил, проснувшись, — мангусты спят чутко.

— А, это вы, — сказал он. — Чего вы беспокоитесь? Все кобры мертвы. А если бы и не были, я-то здесь.

Рикки-Тикки имел право гордиться собой. Но он не слишком загордился и охранял этот сад так, как подобает мангусту, — зубом и прыжком, наскоком и укусом, — пока ни одна кобра не осмеливалась больше показать голову в его стенах.