Усни, мой малютка, вот ночь опустилась, И чёрной вода изумрудная стала. Луна над волнами к нам вниз наклонилась, Нас ищет в ложбинах, где пена шептала. Где волны сойдутся — там мягкой подушка; Свернись же, усталый мой ластоногий малыш! Ни буря, ни злая акула не тронут — В объятьях неспешных морей ты спишь!
Колыбельная морских котиков
Всё это случилось несколько лет назад в месте под названием Новасточна, или Северо-Восточный мыс, на острове Святого Павла, далеко-далеко в Беринговом море. Эту историю рассказал мне крапивник Лиммершин, когда ветром его занесло на снасти парохода, шедшего в Японию, и я забрал его к себе в каюту, отогрел и кормил пару дней, пока он не набрался сил, чтобы улететь обратно на остров Святого Павла. Лиммершин — престранная маленькая птичка, но он умеет говорить правду.
Никто не приезжает в Новасточну иначе как по делу, а единственные, у кого там есть постоянные дела, — это котики. Они приплывают в летние месяцы сотнями и сотнями тысяч из холодного серого моря. Ибо на берегу Новасточны для котиков устроено лучше, чем где-либо во всём мире.
Морской Кот знал это и каждую весну, где бы он ни находился, плыл — плыл, точно миноносец, прямо в Новасточну и целый месяц бился с собратьями за хорошее место на скалах, как можно ближе к морю. Морскому Коту было пятнадцать лет; это был огромный серый морской котик с почти настоящей гривой на плечах и длинными злыми клыками. Когда он приподнимался на передних ластах, то возвышался над землёй больше чем на четыре фута, а весил он, если бы кто-нибудь осмелился его взвесить, почти семьсот фунтов. Он был весь исполосован шрамами от свирепых драк, но всегда был готов ещё к одной. Он склонял голову набок, будто боялся взглянуть врагу в лицо; затем выбрасывал её вперёд, как молнию, и когда большие зубы крепко впивались противнику в шею, тот мог уйти, если сумеет, но Морской Кот помогать ему не собирался.
Однако Морской Кот никогда не преследовал побеждённого котика, ибо это было против Правил Берега. Ему нужно было лишь место у моря для своей детской. Но поскольку каждую весну того же самого искали сорок или пятьдесят тысяч других котиков, свист, мычание, рёв и фырканье на берегу стояли просто ужасающие.
С невысокого холма, называемого Холмом Хатчинсона, можно было окинуть взглядом три с половиной мили земли, покрытой дерущимися котиками; а прибой весь пестрел головами котиков, что спешили на сушу, чтобы принять свою долю в драке. Они дрались в бурунах, дрались на песке и дрались на гладких, стёртых базальтовых скалах лежбищ, ибо были так же глупы и неуступчивы, как люди. Их жёны появлялись на острове не раньше конца мая или начала июня, потому что им вовсе не хотелось быть разорванными в клочья; а молодые котики двух, трёх и четырёх лет, ещё не обзаведшиеся хозяйством, уходили примерно на полмили вглубь острова сквозь ряды бойцов и играли на песчаных дюнах стадами и легионами, вытирая дочиста всё зелёное, что там росло. Их называли холюшики — холостяки, — и в одной только Новасточне их было, пожалуй, двести или триста тысяч.
Однажды весной Морской Кот только что закончил свою сорок пятую драку, когда из моря вышла Матка, его мягкая, гладкая, кроткоглазая жена, и он схватил её за загривок, швырнул на свой участок и проворчал: «Как всегда, опоздала. Где ты была?»
Морской Кот, по своему обычаю, ничего не ел все четыре месяца, что проводил на берегу, и потому нрав у него обычно бывал скверный. Матка благоразумно не стала ему перечить. Она огляделась и проворковала: «Как ты заботлив. Ты опять занял наше старое место».
— Ещё бы не занял, — сказал Морской Кот. — Посмотри на меня!
Он был исцарапан и кровоточил в двадцати местах; один глаз почти вытек, а бока были изодраны в клочья.
— Ох уж эти мужчины, эти мужчины! — сказала Матка, обмахиваясь задним ластом. — Почему бы вам не быть благоразумными и не делить места спокойно? У тебя такой вид, будто ты дрался с Косаткой.
— С середины мая я только и делаю, что дерусь. В этом сезоне на берегу позорная теснота. Я встретил не меньше сотни котиков с Лукэннонского берега, которые ищут себе жильё. Почему бы народу не сидеть там, где ему место?
— Я часто думаю, что мы были бы куда счастливее, если бы выбирались на Выдровый остров, а не в эту толчею, — сказала Матка.
— Фу! На Выдровый остров ходят одни холюшики. Если бы мы туда отправились, сказали бы, что мы струсили. Надо соблюдать приличия, моя дорогая.
Морской Кот гордо втянул голову в жирные плечи и сделал вид, что задремал на несколько минут, но всё это время зорко высматривал, с кем бы подраться. Теперь, когда все котики и их жёны были на суше, их гомон был слышен за много миль в море, громче самых сильных штормов. По самому скромному счёту на берегу было больше миллиона котиков — старые котики, котики-матери, крошечные малыши и холюшики; они дрались, толкались, блеяли, ползали и играли вместе, спускались в море и поднимались из него ватагами и полками, покрывали каждый фут земли, насколько хватал глаз, и целыми бригадами затевали стычки в тумане. В Новасточне почти всегда туман, разве что выглянет солнце и ненадолго сделает всё жемчужным и радужным.
Котик, малыш Матки, родился посреди этой сумятицы; он был весь — голова да плечи, с бледными, водянисто-голубыми глазами, как и положено крошечным котикам, но что-то было такое в его шёрстке, отчего мать очень пристально к нему присмотрелась.
— Морской Кот, — сказала она наконец, — наш малыш будет белым!
— Пустые ракушки и сухие водоросли! — фыркнул Морской Кот. — Не бывало ещё на свете такого, чтобы котик был белым.
— Что ж я могу поделать, — сказала Матка, — теперь будет. И она запела тихую, баюкающую песню, которую все матери-котихи поют своим малышам:
Пока шести недель тебе нет, не плыви, Не то перевесит хвост голова; А летний шторм и косатки в пути — Для малышей-котиков злая беда.
Для малышей злая беда, крысёнок, Хуже беды не найдёшь; Но плещись и крепни — И не пропадёшь. Дитя Открытого Моря!
Разумеется, поначалу малыш не понимал слов. Он барахтался и ползал возле матери и научился проворно убираться с дороги, когда отец дрался с другим котиком и оба с рёвом катались вверх и вниз по скользким скалам. Матка уходила в море добывать еду, и малыша кормили только раз в два дня, но уж тогда он съедал сколько мог и рос на этом как на дрожжах.
Первым делом он отправился ползком вглубь острова и встретил там десятки тысяч малышей своего возраста, и они играли вместе, как щенята, засыпали на чистом песке и снова принимались играть. Старики на лежбищах не обращали на них внимания, холюшики держались своих угодий, и малышам жилось привольно.
Возвращаясь с глубоководной рыбалки, Матка отправлялась прямо на их площадку для игр и звала, как овца зовёт ягнёнка, и ждала, пока не услышит, как блеет Котик. Тогда она устремлялась к нему по самой прямой из прямых линий, загребая передними ластами и опрокидывая малышей вверх тормашками направо и налево. На площадках для игр всегда искали своих детей несколько сотен матерей, так что малышам скучать не приходилось. Но, как говорила Котику Матка, «пока ты не лежишь в грязной воде и не подхватишь паршу, не втираешь жёсткий песок в порез или царапину и пока не лезешь купаться, когда море бурное, ничто тебе здесь не повредит».
Маленькие котики умеют плавать не больше, чем маленькие дети, но несчастны, пока не научатся. Когда Котик впервые спустился к морю, волна унесла его туда, где ему было не достать дна, и его большая голова пошла вниз, а маленькие задние ласты взлетели вверх, точь-в-точь как пела ему мать, и если бы следующая волна не выбросила его обратно, он бы утонул.
После этого он научился лежать в прибрежной луже, чтобы набегающая волна лишь накрывала его и приподнимала, пока он барахтался, но всегда поглядывал, не идёт ли большая волна, которая может ушибить. Две недели он учился владеть ластами; и всё это время он неуклюже бултыхался то в воду, то из воды, кашлял, хрюкал, выползал на берег, дремал вполглаза на песке и снова возвращался, пока наконец не понял, что по-настоящему принадлежит воде.
Можете себе представить, как он потом веселился с товарищами: нырял под валы, или въезжал на гребне буруна и шлёпался с плеском и брызгами, когда большая волна, крутясь, уносилась далеко на берег, или вставал на хвост и чесал голову, как это делали старики, или играл в «Я король горы» на скользких, поросших водорослями камнях, едва торчащих из прибоя. Время от времени он видел тонкий плавник, похожий на плавник большой акулы, который медленно плыл у самого берега, и знал, что это Косатка, Грампус, который пожирает молодых котиков, когда может их поймать; и Котик стрелой мчался к берегу, а плавник неторопливо уплывал прочь, будто ничего и не искал.
В конце октября котики начали покидать остров Святого Павла, уходя в открытое море семьями и племенами, и драк за лежбища больше не было, а холюшики играли где им вздумается. «На будущий год, — сказала Матка Котику, — ты станешь холюшиком; а в этом году ты должен научиться ловить рыбу».
Они вместе пустились через Тихий океан, и Матка показала Котику, как спать на спине, прижав ласты к бокам и выставив из воды только свой маленький нос. Нет колыбели удобнее, чем долгая, баюкающая зыбь Тихого океана. Когда Котик почувствовал, что у него покалывает всю шкуру, Матка сказала ему, что он учится «чувствовать воду» и что такое колючее покалывание означает, что идёт непогода и надо плыть изо всех сил прочь.
— Пройдёт немного времени, — сказала она, — и ты будешь знать, куда плыть, а пока мы последуем за Морской Свиньёй, бурым дельфином, ибо он очень мудр. Стая морских свиней ныряла и неслась сквозь воду, и маленький Котик поплыл за ними так быстро, как только мог. «Откуда вы знаете, куда плыть?» — пропыхтел он. Вожак стаи закатил белый глаз и нырнул. «У меня хвост покалывает, малец, — сказал он. — Это значит, что позади меня шторм. Плыви за мной! Когда будешь южнее Липкой Воды [он имел в виду экватор] и у тебя закалывает хвост, это значит, что шторм впереди и надо держать на север. Плыви за мной! Здесь вода нехорошая».
Это было лишь одно из очень многого, чему научился Котик, а учился он постоянно. Матка учила его следовать за треской и палтусом вдоль подводных отмелей и выдёргивать морского налима из его норы среди водорослей; как огибать затонувшие корабли, лежащие на сотню саженей под водой, и, как ружейная пуля, влетать в один иллюминатор и вылетать в другой вслед за рыбами; как плясать на гребнях волн, когда молнии носятся по всему небу, и вежливо махать ластом короткохвостому Альбатросу и Фрегату, когда те проносятся по ветру; как выпрыгивать из воды на три-четыре фута, словно дельфин, прижав ласты к бокам и выгнув хвост; не трогать летучих рыб, потому что они одни кости; на полном ходу, на глубине десяти саженей, вырывать у трески кусок со спины и никогда не останавливаться, чтобы поглазеть на лодку или корабль, а особенно на гребную шлюпку. К концу шести месяцев то, чего Котик не знал о глубоководной рыбалке, и знать не стоило. И за всё это время он ни разу не ступил ластом на сушу.
Однако однажды, когда он лежал в полудрёме в тёплой воде где-то у острова Хуан-Фернандес, его охватила слабость и лень, совсем как бывает с людьми, когда весна у них в ногах, и он вспомнил добрые крепкие берега Новасточны за семь тысяч миль отсюда, игры товарищей, запах водорослей, рёв котиков и драки. В ту же минуту он повернул на север и поплыл ровно и упорно, и по пути встречал десятки товарищей, державших путь туда же, и они говорили: «Привет, Котик! В этом году мы все холюшики и можем плясать Огненный танец в бурунах у Лукэннона и играть на молодой траве. Но где ты раздобыл такую шубку?»
Мех у Котика теперь был почти совсем белый, и хотя он очень им гордился, он лишь сказал: «Плывите быстрее! У меня кости ноют по суше». И вот все они приплыли к берегам, где родились, и услышали, как старые котики, их отцы, дерутся в клубящемся тумане.
В ту ночь Котик плясал Огненный танец с годовалыми котиками. Летними ночами море полно огня на всём пути от Новасточны до Лукэннона, и каждый котик оставляет за собой след, как от горящего масла, а когда прыгает — пылающую вспышку, и волны разбиваются огромными фосфорическими полосами и водоворотами. Потом они ушли вглубь острова, на угодья холюшиков, и катались туда-сюда по молодой дикой пшенице, и рассказывали, что делали, пока были в море. О Тихом океане они говорили так, как мальчишки говорят о лесе, где собирали орехи, и если бы кто-нибудь их понял, он мог бы потом составить такую карту этого океана, какой ещё не бывало. Трёх- и четырёхлетние холюшики с шумом скатывались с Холма Хатчинсона, крича: «С дороги, малышня! Море глубоко, и вы ещё не знаете всего, что в нём есть. Погодите, пока не обогнёте Горн. Эй ты, годовалый, где ты раздобыл белую шубку?»
— Я её не раздобыл, — сказал Котик. — Она выросла. И как раз когда он собрался опрокинуть говорившего, из-за песчаной дюны вышли двое черноволосых людей с плоскими красными лицами, и Котик, который никогда раньше не видел человека, кашлянул и опустил голову. Холюшики лишь отвалили гурьбой на несколько ярдов и сидели, тупо уставившись. Люди эти были не кто иные, как Керик Бутерин, старшина охотников на котиков на острове, и Паталамон, его сын. Они пришли из маленькой деревушки меньше чем в полумиле от лежбищ и решали, каких котиков погнать к загонам для убоя — ибо котиков гоняли совсем как овец, — чтобы потом превратить их в котиковые жакеты.
— Хо! — сказал Паталамон. — Гляди! Белый котик!
Керик Бутерин чуть не побелел под слоем жира и копоти, ибо был алеутом, а алеуты — народ нечистоплотный. Потом он принялся бормотать молитву. «Не трогай его, Паталамон. Не бывало белого котика с тех пор… с тех пор, как я родился. Может, это дух старого Захарова. Он пропал в прошлом году, в большой шторм».
— Я к нему и близко не подойду, — сказал Паталамон. — Он приносит несчастье. Ты правда думаешь, что это старый Захаров вернулся? Я ему должен за чаячьи яйца.
— Не смотри на него, — сказал Керик. — Отрежь-ка вон тот гурт четырёхлеток. Сегодня людям бы ободрать две сотни, но сезон только начинается, и к работе они ещё не привыкли. Хватит и сотни. Живо!
Паталамон загремел парой лопаточных костей котика перед стадом холюшиков, и те замерли как вкопанные, пыхтя и отдуваясь. Потом он шагнул ближе, и котики двинулись, и Керик погнал их вглубь острова, и они ни разу не попытались вернуться к товарищам. Сотни и сотни тысяч котиков смотрели, как их гонят, но продолжали играть как ни в чём не бывало. Котик был единственным, кто задавал вопросы, и никто из товарищей ничего не мог ему ответить, кроме того, что люди всегда гоняют котиков так шесть недель или два месяца каждый год.
— Я пойду за ними, — сказал он, и глаза у него чуть не вылезли на лоб, пока он ковылял вслед за стадом.
— Белый котик идёт за нами! — крикнул Паталамон. — Первый раз котик сам пришёл на бойню.
— Тсс! Не оглядывайся, — сказал Керик. — Это дух Захарова! Надо поговорить об этом со священником.
До бойни было всего полмили, но путь занял час, потому что Керик знал: если котики пойдут слишком быстро, они разгорячатся, и тогда при свежевании мех будет лезть клочьями. Поэтому они шли очень медленно, мимо Шеи Морского Льва, мимо Дома Уэбстера, пока не пришли к Соляному Дому, как раз туда, откуда котиков на берегу уже не было видно. Котик шёл следом, пыхтя и недоумевая. Он думал, что дошёл до края света, но рёв лежбищ позади звучал так же громко, как грохот поезда в туннеле. Потом Керик сел на мох, вытащил тяжёлые оловянные часы и дал гурту остыть тридцать минут, и Котик слышал, как туманная роса капает с козырька его шапки. Затем подошли десять или двенадцать человек, у каждого — окованная железом дубина в три-четыре фута длиной, и Керик указал на одного-двух из гурта, которых покусали товарищи или которые слишком разгорячились, и люди отпихнули их в сторону тяжёлыми сапогами из кожи с моржового горла, а потом Керик сказал: «Давай!» — и люди принялись бить котиков дубинами по голове так быстро, как только могли.
Через десять минут маленький Котик уже не узнавал своих друзей, потому что шкуры с них были содраны от носа до задних ласт — сдёрнуты и брошены на землю в кучу. Котику этого было довольно. Он повернулся и галопом (котик может очень быстро скакать галопом, хоть и недолго) помчался обратно к морю; его новенькие усики топорщились от ужаса. У Шеи Морского Льва, где огромные морские львы сидят у кромки прибоя, он кувырком бросился в прохладную воду и закачался там, горестно задыхаясь. «Это ещё что?» — грубовато спросил морской лев, ибо, как правило, морские львы держатся особняком.
— Скучно! Очень скучно! («Одиноко мне, очень одиноко!») — сказал Котик. — Они убивают всех холюшиков на всех берегах!
Морской Лев повернул голову к берегу. «Чепуха! — сказал он. — Твои друзья шумят не меньше прежнего. Ты, верно, видел, как старый Керик разделывается с гуртом. Он этим занимается уже тридцать лет».
— Это ужасно, — сказал Котик, табаня, когда над ним прошла волна, и удержался на месте винтообразным взмахом ласт, который остановил его как вкопанного в трёх дюймах от зазубренного края скалы.
— Неплохо для годовалого! — сказал Морской Лев, знавший толк в хорошем плавании. — Пожалуй, с твоей точки зрения это и впрямь довольно страшно, но раз уж вы, котики, приплываете сюда год за годом, люди, конечно, об этом узнают, и пока вы не найдёте остров, куда никогда не приходят люди, вас всегда будут гнать.
— А разве нет такого острова? — начал было Котик.
— Я двадцать лет гоняюсь за полтусом [палтусом], и не скажу, чтобы нашёл его. Но послушай — ты, видно, любишь беседовать со старшими, — сплавай-ка на Моржовый островок да поговори с Морским Вичем. Может, он что-нибудь знает. Да не уносись ты так. Плыть туда шесть миль, и я бы на твоём месте сперва вылез на берег и вздремнул, малыш.
Котик решил, что совет хорош, и потому доплыл до своего берега, вылез и проспал полчаса, весь подёргиваясь, как это водится у котиков. Потом он направился прямиком к Моржовому островку — маленькой низкой каменистой плите почти точно к северо-востоку от Новасточны, сплошь уступы, камни да чаячьи гнёзда, где моржи держались своим стадом.
Он выбрался на берег рядом со старым Морским Вичем — большим, уродливым, раздутым, прыщавым, толстошеим, длинноклыким моржом северной части Тихого океана, у которого нет никаких манер, разве что когда он спит, — а он как раз спал, наполовину погрузив задние ласты в прибой.
— Проснись! — рявкнул Котик, потому что чайки подняли страшный гам.
— Ха! Хо! Хмф! Что такое? — сказал Морской Вич и ударил клыками соседнего моржа и разбудил его, а тот ударил следующего, и так далее, пока все не проснулись и не уставились во все стороны, кроме нужной.
— Эй! Это я, — сказал Котик, покачиваясь в прибое и смахивая на маленького белого слизняка.
— Ну и ну! Да чтоб с меня… шкуру спустили! — сказал Морской Вич, и все они уставились на Котика так, как, можете себе представить, уставились бы на маленького мальчика дремлющие старые джентльмены в клубе. Котику не хотелось больше слышать о том, как спускают шкуры; он и так насмотрелся. Поэтому он крикнул: «Нет ли такого места, куда могли бы уйти котики и куда никогда не приходят люди?»
— Иди и сам узнай, — сказал Морской Вич, закрывая глаза. — Ступай. Мы здесь заняты.
Котик сделал в воздухе свой дельфиний прыжок и закричал во всё горло: «Ракушкоед! Ракушкоед!» Он знал, что Морской Вич за всю жизнь не поймал ни одной рыбы, а всегда только выкапывал ракушки и водоросли, хотя и прикидывался очень грозной персоной. Само собой, Чикки, Гуверуски и Эпатки — чайки-бургомистры, моевки и тупики, которые всегда ищут случая нагрубить, — подхватили крик, и — так рассказывал мне Лиммершин — почти пять минут на Моржовом островке нельзя было бы расслышать даже ружейного выстрела. Всё население вопило и визжало: «Ракушкоед! Старик!» — а Морской Вич перекатывался с боку на бок, хрюкая и кашляя.
— Ну теперь скажешь? — спросил Котик, совсем запыхавшись.
— Иди спроси Морскую Корову, — сказал Морской Вич. — Если она ещё жива, она сможет тебе сказать.
— А как я узнаю Морскую Корову, когда встречу? — спросил Котик, отплывая в сторону.
— Это единственное существо в море уродливее Морского Вича! — заверещала чайка-бургомистр, кружа под самым носом у Морского Вича. — Уродливее и с ещё худшими манерами! Старик!
Котик поплыл обратно в Новасточну, оставив чаек кричать. Там он обнаружил, что никто не сочувствует его скромной попытке отыскать для котиков спокойное место. Ему сказали, что люди всегда гоняли холюшиков — это часть повседневной работы — и что, если ему неприятно смотреть на гадкое, нечего было ходить на бойню. Но никто из других котиков не видел убоя, и в этом была разница между ним и его друзьями. К тому же Котик был белым котиком.
— Тебе надо, — сказал старый Морской Кот, выслушав приключения сына, — вырасти и стать большим котиком, как твой отец, завести лежбище на берегу, и тогда тебя оставят в покое. Ещё лет через пять ты должен уметь постоять за себя. Даже кроткая Матка, его мать, сказала: «Тебе никогда не остановить убоя. Иди поиграй в море, Котик». И Котик ушёл и плясал Огненный танец с очень тяжёлым маленьким сердцем.
В ту осень он покинул берег, как только смог, и отправился в путь один, потому что в его круглой голове засела одна мысль. Он собирался найти Морскую Корову, если такая особа вообще водится в море, и найти тихий остров с добрыми крепкими берегами, где котики могли бы жить и куда люди не смогли бы до них добраться. И вот он искал и искал в одиночку, от северной части Тихого океана до южной, проплывая порой до трёхсот миль за сутки. С ним случилось больше приключений, чем можно рассказать; он едва не попался гигантской акуле, и пятнистой акуле, и акуле-молоту, встречал всех ненадёжных головорезов, что слоняются взад-вперёд по морям, и тяжёлых учтивых рыб, и алых пятнистых гребешков, которые сотни лет стоят на якоре на одном месте и очень этим гордятся; но Морскую Корову он так и не встретил и не нашёл ни одного острова себе по душе.
Если берег был хорош и твёрд, со склоном позади, где котикам можно играть, на горизонте непременно дымил китобой, вытапливая жир, и Котик знал, что это значит. А не то он видел, что котики когда-то бывали на острове и были перебиты, и Котик знал, что куда люди пришли однажды, туда они придут снова.
Он свёл знакомство со старым короткохвостым альбатросом, который сказал ему, что остров Кергелен — самое место для мира и покоя, а когда Котик отправился туда, его чуть не разбило в щепки о злые чёрные утёсы в сильную бурю с мокрым снегом, молнией и громом. И всё же, выгребая против шторма, он увидел, что даже здесь когда-то было лежбище котиков. И так было на всех остальных островах, где он побывал.
Лиммершин привёл их длинный список, ибо, по его словам, Котик провёл в поисках пять сезонов, каждый год отдыхая по четыре месяца в Новасточне, где холюшики потешались над ним и его выдуманными островами. Он побывал на Галапагосах — ужасном сухом месте на экваторе, где чуть не испёкся до смерти; побывал на островах Георгия, на Оркнейских островах, на Изумрудном острове, на острове Литл-Найтингейл, на острове Гоф, на острове Буве, на островах Крозе и даже на крошечном островке-пятнышке к югу от мыса Доброй Надежды. Но повсюду Морской Народ говорил ему одно и то же. Когда-то котики приплывали на эти острова, но люди перебили их всех. Даже когда он уплыл за тысячи миль из Тихого океана и добрался до места под названием мыс Корриентес (это было, когда он возвращался с острова Гоф), он нашёл на скале несколько сотен паршивых котиков, и они сказали ему, что люди приходят и туда.
Это почти разбило ему сердце, и он, обогнув Горн, направился к родным берегам; а по пути на север вылез на остров, поросший зелёными деревьями, где нашёл старого-престарого умирающего котика, и Котик ловил для него рыбу и рассказал ему все свои печали. «Теперь, — сказал Котик, — я возвращаюсь в Новасточну, и если меня погонят на бойню вместе с холюшиками, мне будет всё равно».
Старый котик сказал: «Попытайся ещё раз. Я последний из Потерянного Лежбища Масафуэры, и в те дни, когда люди убивали нас сотнями тысяч, на берегах ходило предание, что однажды с Севера придёт белый котик и уведёт народ котиков в тихое место. Я стар и не доживу до того дня, но другие доживут. Попытайся ещё раз».
И Котик подкрутил усы (они были просто загляденье) и сказал: «Я единственный белый котик, который когда-либо родился на этих берегах, и я единственный котик, чёрный или белый, кому вообще пришло в голову искать новые острова».
Это его необычайно приободрило; и когда тем летом он вернулся в Новасточну, Матка, его мать, стала упрашивать его жениться и остепениться, ведь он был уже не холюшик, а взрослый морской кот с кудрявой белой гривой на плечах, такой же тяжёлый, большой и свирепый, как отец. «Дай мне ещё один сезон, — сказал он. — Помни, мама, дальше всех на берег всегда забегает седьмая волна».
Как ни странно, нашлась ещё одна котиха, которая решила отложить замужество до следующего года, и Котик плясал с ней Огненный танец вдоль всего Лукэннонского берега в ночь перед тем, как отправиться в свою последнюю экспедицию. На этот раз он пошёл на запад, потому что напал на след большого косяка палтуса, а ему требовалось по меньшей мере сто фунтов рыбы в день, чтобы оставаться в хорошей форме. Он гнался за ними, пока не устал, а потом свернулся и уснул в ложбинах мёртвой зыби, что накатывает к острову Медному. Он прекрасно знал это побережье, и потому около полуночи, почувствовав, как его мягко толкнуло о заросли водорослей, сказал: «Хм, прилив сегодня сильный», — и, перевернувшись под водой, медленно открыл глаза и потянулся. Тут он подпрыгнул, как кошка, ибо увидел огромных существ, которые рылись носами на мелководье и паслись на густой бахроме водорослей.
— Клянусь Великими Валами Магеллана! — проговорил он себе в усы. — Кто же, во имя Глубокого Моря, этот народ?
Они не походили ни на моржа, ни на морского льва, ни на котика, медведя, кита, акулу, рыбу, кальмара или гребешка — ни на кого из тех, кого Котик видел прежде. Длиной они были от двадцати до тридцати футов, задних ласт у них не было, а был лопатообразный хвост, будто вырезанный ножом из мокрой кожи. Головы у них были самые глупые на вид, какие вы когда-либо видели, а когда они не паслись, то балансировали на кончиках хвостов в глубокой воде, торжественно кланяясь друг другу и помахивая передними ластами, как толстяк машет рукой.
— Кхм! — сказал Котик. — Удачной охоты, господа? Огромные существа ответили поклонами и помахиванием ласт, точно Лакей-Лягушонок. Когда они снова принялись есть, Котик увидел, что верхняя губа у них расщеплена надвое и они могут раздвигать половинки примерно на фут и снова сводить их вместе с целым бушелем водорослей между ними. Они запихивали всё это в рот и торжественно жевали.
— Неопрятная манера есть, — сказал Котик. Они снова поклонились, и Котик начал терять терпение. «Очень хорошо, — сказал он. — Если у вас и вправду есть лишний сустав в переднем ласте, незачем так им красоваться. Вижу, кланяетесь вы изящно, но мне хотелось бы знать, как вас зовут». Расщеплённые губы шевелились и подёргивались, а стеклянные зелёные глаза смотрели не мигая, но они не произносили ни слова.
— Ну и ну! — сказал Котик. — Вы единственный народ из всех, что я встречал, уродливее Морского Вича — и с ещё худшими манерами.
Тут он вмиг вспомнил, что прокричала ему чайка-бургомистр, когда он был маленьким годовичком на Моржовом островке, и кувыркнулся в воде назад, ибо понял, что наконец-то нашёл Морскую Корову.
Морские коровы продолжали чавкать, пастись и жевать в водорослях, и Котик задавал им вопросы на всех языках, каких нахватался в своих странствиях; а Морской Народ говорит почти на стольких же языках, как люди. Но морские коровы не отвечали, потому что Морская Корова говорить не умеет. У неё в шее всего шесть позвонков, а должно быть семь, и под водой говорят, что это мешает ей разговаривать даже с сородичами. Но, как вы знаете, у неё есть лишний сустав в переднем ласте, и, помахивая им вверх, вниз и по сторонам, она изъясняется чем-то вроде неуклюжей телеграфной азбуки.
К рассвету грива у Котика стояла дыбом, а терпение ушло туда, куда уходят дохлые крабы. Потом морские коровы очень медленно двинулись на север, время от времени останавливаясь, чтобы устроить нелепый совет с поклонами, и Котик плыл за ними, говоря себе: «Народ, такой бестолковый, как этот, давно бы перебили, если бы он не отыскал какого-нибудь безопасного острова. А что годится для Морской Коровы, то годится и для Морского Кота. И всё-таки хоть бы они поторопились».
Для Котика это была утомительная работа. Стадо проходило не больше сорока-пятидесяти миль в день, а по ночам останавливалось кормиться и всё время держалось у самого берега; Котик же плавал вокруг них, и над ними, и под ними, но не мог ускорить их ни на полмили. Чем дальше они уходили на север, тем чаще, каждые несколько часов, устраивали совет с поклонами, и Котик чуть не отгрыз себе усы от нетерпения, пока не увидел, что они следуют вдоль тёплого течения, и тогда он стал больше их уважать.
Однажды ночью они погрузились сквозь сверкающую воду — пошли ко дну, как камни, — и впервые с тех пор, как он их знал, поплыли быстро. Котик последовал за ними, и скорость его поразила, ибо ему и не снилось, что Морская Корова хоть сколько-нибудь умеет плавать. Они направились к утёсу у берега — утёсу, уходившему в глубокую воду, — и нырнули в тёмную дыру у его подножия, на двадцать саженей под водой. Плыть пришлось долго-долго, и Котику отчаянно не хватало свежего воздуха, пока он не выбрался из тёмного туннеля, по которому они его вели.
— Батюшки мои! — сказал он, вынырнув, задыхаясь и отдуваясь, на открытую воду в дальнем конце. — Долго пришлось нырять, но оно того стоило.
Морские коровы разбрелись и лениво паслись вдоль кромки самых прекрасных берегов, какие Котик когда-либо видел. Там на мили тянулись длинные полосы гладко стёртых скал, словно нарочно созданных для лежбищ котиков, а позади них поднимались вглубь острова площадки для игр из твёрдого песка, и были там валы, в которых котикам плясать, и высокая трава, чтобы в ней валяться, и песчаные дюны, чтобы карабкаться вверх и вниз, а лучше всего — Котик знал по ощущению воды, которое никогда не обманывает настоящего морского кота, что люди здесь никогда не бывали.
Первым делом он убедился, что рыбалка тут хорошая, а потом поплыл вдоль берегов и пересчитал восхитительные низкие песчаные островки, наполовину скрытые в чудесном клубящемся тумане. Далеко к северу, в море, тянулась гряда мелей, отмелей и скал, которая никогда не подпустила бы корабль ближе чем на шесть миль к берегу, а между островами и материком лежала полоса глубокой воды, доходившая до отвесных утёсов, и где-то под утёсами было устье туннеля.
— Это вторая Новасточна, только в десять раз лучше, — сказал Котик. — Морские коровы, видно, умнее, чем я думал. Люди не спустятся с этих утёсов, даже если бы тут и были люди; а мели со стороны моря разобьют любой корабль в щепки. Если где-нибудь в море и есть безопасное место, так это здесь.
Он вспомнил о котихе, оставшейся дома, но, как ни спешил он назад, в Новасточну, он тщательно обследовал новую страну, чтобы суметь ответить на все вопросы.
Потом он нырнул, хорошенько запомнил вход в туннель и помчался сквозь него на юг. Никому, кроме морской коровы или котика, и во сне бы не приснилось, что существует такое место, и, оглянувшись на утёсы, даже сам Котик едва мог поверить, что только что побывал под ними.
До дома он добирался шесть дней, хотя плыл вовсе не медленно; и когда он выбрался на берег чуть выше Шеи Морского Льва, первой, кого он встретил, оказалась та самая котиха, что ждала его, и она по его глазам поняла, что он наконец нашёл свой остров.
Но холюшики, и Морской Кот, его отец, и все другие котики подняли его на смех, когда он рассказал им о своём открытии, а один молодой котик, примерно его ровесник, сказал: «Всё это прекрасно, Котик, но нельзя явиться невесть откуда и так вот гнать нас прочь. Не забывай, что мы бились за свои лежбища, а ты этого никогда не делал. Ты предпочитал шататься по морю».
Остальные котики засмеялись, а молодой котик принялся вертеть головой из стороны в сторону. Он только в этом году женился и очень этим важничал.
— У меня нет лежбища, за которое надо биться, — сказал Котик. — Я только хочу показать вам всем место, где вы будете в безопасности. К чему драться?
— Ну, если ты на попятный, то мне, конечно, больше нечего сказать, — с гадким смешком отозвался молодой котик.
— Пойдёшь со мной, если я одолею? — спросил Котик. И в глазах у него зажёгся зелёный огонь, потому что он был очень сердит, что вообще приходится драться.
— Ладно, — небрежно сказал молодой котик. — Если одолеешь, пойду.
Передумать он уже не успел: голова Котика метнулась вперёд, и зубы его вонзились в жир на шее молодого котика. Потом Котик откинулся на задние ласты, стащил врага вниз по берегу, встряхнул его и опрокинул. А затем Котик проревел котикам: «Пять сезонов подряд я старался для вас изо всех сил. Я нашёл вам остров, где вы будете в безопасности, но, пока вам не оторвут головы с ваших глупых шей, вы не поверите. Сейчас я вас проучу. Берегитесь!»
Лиммершин рассказывал мне, что никогда в жизни — а Лиммершин каждый год видит, как дерутся десять тысяч больших котиков, — никогда за всю свою маленькую жизнь не видал он ничего подобного тому, как Котик ворвался на лежбища. Он бросился на самого большого секача, какого только смог найти, схватил его за горло, душил его, тузил и колотил, пока тот не захрюкал, прося пощады, а потом отшвырнул его в сторону и кинулся на следующего. Видите ли, Котик никогда не постился по четыре месяца, как каждый год постились большие котики, а дальние заплывы в открытом море держали его в отличной форме, и, главное, он никогда прежде не дрался. Его курчавая белая грива встала дыбом от ярости, глаза пылали, большие клыки сверкали, и он был великолепен. Старый Морской Кот, его отец, увидел, как он проносится мимо, швыряя седых старых котиков, словно палтусов, и опрокидывая молодых холостяков во все стороны; и Морской Кот взревел и закричал: «Пусть он дурак, но лучшего бойца на всех пляжах нет! Не трогай отца, сынок! Я с тобой!»
Котик проревел в ответ, и старый Морской Кот вперевалку вступил в бой, усы торчком, пыхтя, как паровоз, а Матка и котиха, которой предстояло стать женой Котика, припали к земле и любовались своими мужчинами. Это была славная драка, потому что оба дрались, пока оставался хоть один котик, смевший поднять голову, а когда таких не осталось, они торжественно прошествовали бок о бок вверх и вниз по берегу, рыча во всё горло.
Ночью, когда сквозь туман мигали и вспыхивали огни северного сияния, Котик взобрался на голую скалу и посмотрел вниз, на разорённые лежбища и на истерзанных, окровавленных котиков. «Ну вот, — сказал он, — я преподал вам урок».
— Вот это да! — сказал старый Морской Кот, с трудом приподнимаясь, потому что его страшно потрепали. — Сама Косатка не изрезала бы их хуже. Сын, я горжусь тобой, и более того — я пойду с тобой на твой остров… если такое место есть на свете.
— Слушайте, вы, жирные морские свиньи! Кто идёт со мной к туннелю Морских Коров? Отвечайте, не то я проучу вас снова! — проревел Котик.
По всем пляжам из конца в конец прокатился ропот, словно плеск прилива. «Мы пойдём», — сказали тысячи усталых голосов. «Мы пойдём за Котиком, Белым Котиком».
Тогда Котик втянул голову в плечи и гордо закрыл глаза. Он больше не был белым котиком — он был красным от головы до хвоста. И всё же он счёл бы ниже своего достоинства взглянуть на какую-нибудь из своих ран или коснуться её.
Неделю спустя он и его войско (почти десять тысяч холюшиков и старых котиков) ушли на север, к туннелю Морских Коров, а Котик плыл впереди, и котики, оставшиеся в Новасточне, называли их дураками. Но следующей весной, когда все они встретились у рыбных отмелей Тихого океана, котики Котика рассказали такие чудеса о новых пляжах за туннелем Морских Коров, что всё больше и больше котиков стало покидать Новасточну. Разумеется, всё это случилось не сразу, потому что котики не очень умны и им нужно много времени, чтобы всё обдумать, но год за годом всё больше котиков уходило из Новасточны, и из Лукэннона, и с других лежбищ на тихие, укрытые пляжи, где Котик сидит всё лето напролёт, с каждым годом всё крупнее, толще и сильнее, а холюшики играют вокруг него в том море, куда не приходит ни один человек.