«Тигр! Тигр!»

— Как охота, охотник смелый? — Брат, я долго в засаде мёрз без дела. — Где добыча, что ты убить хотел? — Брат, он в джунглях пасётся, цел. — Где та мощь, что гордыней твоей была? — Брат, из ран моих с кровью она ушла. — Ты куда так спешишь, торопясь? — Брат, я в логово — умереть — иду сейчас.

А теперь нам нужно вернуться к первой истории. Когда Маугли, после схватки со Стаей у Скалы Совета, покинул волчье логово, он спустился к пашням, где жили деревенские люди, но не захотел остаться там, потому что это было слишком близко к джунглям, а он знал, что нажил на Совете по меньшей мере одного опасного врага. Поэтому он поспешил дальше, держась неровной дороги, что шла вниз по долине, и бежал по ней ровной рысцой почти двадцать миль, пока не пришёл в незнакомые ему края. Долина раскрывалась здесь в большую равнину, усеянную скалами и изрезанную оврагами. На одном её краю стояла маленькая деревня, а на другом густые джунгли широкой дугой спускались к пастбищам и обрывались там, словно срезанные мотыгой. По всей равнине паслись коровы и буйволы, и, когда маленькие мальчики, стерёгшие стада, увидели Маугли, они закричали и убежали, а жёлтые бродячие псы, что околачиваются возле каждой индийской деревни, залаяли. Маугли шёл дальше, потому что был голоден, и, подойдя к деревенским воротам, увидел, что большой куст терновника, которым в сумерки загораживали ворота, отодвинут в сторону.

— Гм! — сказал он, ибо не раз натыкался на такие заграждения в своих ночных скитаниях в поисках съестного. — Значит, и здесь люди боятся Народа Джунглей. Он сел у ворот, а когда из них вышел человек, встал, раскрыл рот и показал в него пальцем, давая понять, что хочет есть. Человек вытаращил глаза и побежал назад по единственной деревенской улице, громко призывая жреца — большого, толстого человека в белом, с красно-жёлтым знаком на лбу. Жрец подошёл к воротам, а с ним по меньшей мере сотня людей, которые глазели, болтали, кричали и тыкали в Маугли пальцами.

— Нет у них никакого вежества, у этого Людского Народа, — сказал себе Маугли. — Так вели бы себя разве что серые обезьяны. И он откинул назад свои длинные волосы и нахмурился на толпу.

— Чего тут бояться? — сказал жрец. — Посмотрите на следы у него на руках и ногах. Это укусы волков. Он всего лишь волчий найдёныш, сбежавший из джунглей.

Конечно, играя вместе, волчата нередко прикусывали Маугли сильнее, чем хотели, и руки и ноги у него были сплошь в белых шрамах. Но уж он-то последним на свете назвал бы это укусами, ибо знал, что значит кусать по-настоящему.

— Арре! Арре! — заговорили разом две-три женщины. — Его кусали волки, бедное дитя! Какой красивый мальчик. Глаза у него как красный огонь. Честное слово, Мессуа, он похож на твоего мальчика, которого унёс тигр.

— Дайте-ка взглянуть, — сказала женщина с тяжёлыми медными браслетами на запястьях и щиколотках и, прикрыв глаза ладонью, вгляделась в Маугли. — И правда похож. Он худее, но лицом — ну точно мой мальчик.

Жрец был человек хитрый и знал, что Мессуа — жена самого богатого человека в деревне. Поэтому он с минуту смотрел в небо, а потом торжественно произнёс: «Что джунгли взяли, то джунгли и вернули. Возьми мальчика в свой дом, сестра моя, и не забудь почтить жреца, который так глубоко прозревает жизнь людей».

— Клянусь Быком, которым меня выкупили, — сказал себе Маугли, — да ведь все эти разговоры — точь-в-точь новые смотрины в Стае! Что ж, если я человек, значит, человеком я и должен стать.

Толпа расступилась, когда женщина поманила Маугли в свою хижину, где стояла красная лакированная кровать, большой глиняный ларь для зерна с забавным выпуклым узором, полдюжины медных котелков, изображение индусского бога в маленькой нише, а на стене — настоящее зеркало, какие продают на сельских ярмарках.

Она дала ему вволю напиться молока, дала хлеба, а потом положила руку ему на голову и заглянула в глаза: ей подумалось, что, быть может, это её настоящий сын вернулся из джунглей, куда его унёс тигр. И она сказала: «Натху, о Натху!» Маугли и виду не подал, что знает это имя. «Разве ты не помнишь тот день, когда я подарила тебе новые башмаки?» Она дотронулась до его ступни, а та была твёрдая, почти как рог. «Нет, — печально сказала она, — эти ноги никогда не носили башмаков, но ты очень похож на моего Натху, и ты будешь моим сыном».

Маугли было не по себе, потому что никогда прежде он не бывал под крышей. Но, взглянув на соломенную кровлю, он увидел, что сможет разворошить её в любую минуту, если захочет уйти, а на окне нет никаких запоров. «Какой прок от человека, — сказал он себе наконец, — если он не понимает человеческой речи? Сейчас я так же глуп и нем, как был бы человек у нас в джунглях. Я должен говорить на их языке».

Не забавы ради он научился, живя у волков, подражать вызову оленей-самцов в джунглях и хрюканью маленькой дикой свиньи. Поэтому, едва Мессуа произносила слово, Маугли повторял его почти безупречно, и ещё до темноты он выучил названия множества вещей в хижине.

Трудности начались, когда пришло время ложиться спать, потому что Маугли ни за что не хотел спать под чем-то, что так походило на западню для пантеры, как эта хижина, и, когда закрыли дверь, он вылез в окно. «Пусть делает по-своему, — сказал муж Мессуа. — Вспомни, ведь он до сих пор ни разу не спал на кровати. Если он и вправду послан нам вместо нашего сына, он не убежит».

И Маугли растянулся в высокой чистой траве на краю поля, но не успел он закрыть глаза, как мягкий серый нос ткнулся ему под подбородок.

— Фу! — сказал Серый Брат (он был старшим из детёнышей Матери Волчицы). — Плохая награда за то, что я шёл за тобой двадцать миль. От тебя пахнет древесным дымом и скотиной — совсем как от человека. Проснись, Маленький Брат, я принёс вести.

— Все ли благополучны в джунглях? — спросил Маугли, обнимая его.

— Все, кроме волков, которых обжёг Красный Цветок. Теперь слушай. Шер-Хан ушёл охотиться далеко, пока у него не отрастёт шерсть, потому что он сильно опалён. Он клянётся, что, когда вернётся, положит твои кости в Вайнганге.

— Это ещё как сказать. Я тоже дал одно маленькое обещание. Но вести — это всегда хорошо. Я устал нынче ночью — очень устал от всего нового, Серый Брат, — но приноси мне вести всегда.

— Ты не забудешь, что ты волк? Люди не заставят тебя забыть? — с тревогой спросил Серый Брат.

— Никогда. Я всегда буду помнить, что люблю тебя и всех в нашей пещере. Но я всегда буду помнить и то, что меня изгнали из Стаи.

— И что тебя могут изгнать и из другой стаи. Люди — это всего лишь люди, Маленький Брат, и речи их — что кваканье лягушек в пруду. Когда я снова приду сюда, я буду ждать тебя в бамбуке на краю пастбища.

Три месяца после той ночи Маугли почти не выходил за деревенские ворота — так он был занят, изучая обычаи и привычки людей. Сперва ему пришлось обматывать себя куском ткани, что ужасно ему досаждало; потом — разбираться в деньгах, в которых он ровно ничего не понимал, и в пахоте, в которой он не видел никакого толку. А ещё деревенские ребятишки очень его злили. К счастью, Закон Джунглей научил его сдерживать гнев, ибо в джунглях жизнь и пища зависят от умения владеть собой; но когда они смеялись над ним, потому что он не играл в их игры и не запускал воздушных змеев или коверкал какое-нибудь слово, только сознание того, что недостойно охотника убивать маленьких голых детёнышей, удерживало его от того, чтобы схватить их и разломить пополам.

Он совсем не знал своей силы. В джунглях он знал, что слаб по сравнению со зверями, а в деревне люди говорили, что он силён, как бык.

И Маугли не имел ни малейшего понятия о той разнице, которую каста кладёт между человеком и человеком. Когда ослик гончара поскользнулся в глиняной яме, Маугли вытащил его за хвост и помог уложить горшки для поездки на рынок в Канхивару. Это тоже было ужасно неприлично, потому что гончар — человек низкой касты, а его осёл — и того ниже. Когда жрец выбранил его, Маугли пригрозил, что посадит на осла и его, и жрец сказал мужу Мессуа, что Маугли лучше бы поскорее приставить к делу; а деревенский староста объявил Маугли, что завтра тот пойдёт с буйволами и будет пасти их. Никто не был доволен больше Маугли; и в тот вечер, раз уж его назначили, так сказать, слугой деревни, он отправился в кружок, что собирался каждый вечер на каменном помосте под большой смоковницей. Это был деревенский клуб, и туда сходились покурить староста, и сторож, и цирюльник, знавший все деревенские сплетни, и старый Бульдео, деревенский охотник, у которого был старый армейский мушкет с клеймом Тауэра. Обезьяны сидели и болтали в верхних ветвях, а под помостом была нора, где жила кобра, и каждый вечер ей ставили блюдечко молока, потому что она была священной; старики же сидели вокруг дерева, разговаривали и тянули большие хукки (кальяны) до глубокой ночи. Они рассказывали чудесные истории о богах, людях и призраках; а Бульдео рассказывал истории ещё чудеснее — о повадках зверей в джунглях, — так что у детей, сидевших за кругом, глаза лезли на лоб. Больше всего историй было о зверях, потому что джунгли всегда были у самого их порога. Олени и дикие свиньи подрывали их посевы, и время от времени тигр уносил человека в сумерках, на виду у деревенских ворот.

Маугли, который, само собой, кое-что знал о том, о чём они толковали, приходилось закрывать лицо, чтобы не было видно, что он смеётся, а Бульдео, положив мушкет на колени, перебирался от одной чудесной истории к другой, и плечи Маугли тряслись.

Бульдео объяснял, что тигр, унёсший сына Мессуа, был тигр-призрак и в его теле обитал дух злого старого ростовщика, умершего несколько лет назад. «И я знаю, что это правда, — говорил он, — потому что Пурун Дасс всегда хромал от удара, который получил во время бунта, когда жгли его счётные книги, а тигр, о котором я говорю, тоже хромает, ибо следы его лап неровные».

— Верно, верно, так оно и есть, — закивали седобородые старики.

— Неужто все эти рассказы — такая же паутина и лунная болтовня? — сказал Маугли. — Тигр этот хромает потому, что родился хромым, это всякий знает. А толковать о душе ростовщика в звере, у которого никогда не было и шакальей храбрости, — детский лепет.

Бульдео на миг онемел от изумления, а староста вытаращил глаза.

— Ого! Да это никак тот лесной щенок? — сказал Бульдео. — Коли ты такой мудрый, принеси-ка лучше его шкуру в Канхивару: правительство назначило за его голову сто рупий. А ещё лучше — помалкивай, когда говорят старшие.

Маугли поднялся, чтобы уйти. — Весь вечер я лежал здесь и слушал, — бросил он через плечо, — и, кроме одного-двух раз, Бульдео не сказал ни слова правды о джунглях, а ведь они у самого его порога. Как же мне тогда верить сказкам о призраках, богах и духах, которых он будто бы видел?

— Давно пора этому мальчишке идти в пастухи, — сказал староста, а Бульдео пыхтел и фыркал от дерзости Маугли.

В большинстве индийских деревень заведено так, что несколько мальчиков рано утром выгоняют коров и буйволов на пастбище, а к ночи пригоняют их обратно. Те самые коровы, что затоптали бы белого человека насмерть, позволяют колотить себя, понукать и кричать на себя детям, которые едва достают им до носа. Пока мальчики держатся возле стада, им ничто не грозит, ибо даже тигр не бросится на скопище скота. Но если они отобьются, чтобы нарвать цветов или поохотиться на ящериц, их порою уносят. На рассвете Маугли проехал по деревенской улице верхом на Раме, огромном быке-вожаке. Сизо-синие буйволы с длинными, загнутыми назад рогами и свирепыми глазами поднимались в своих хлевах один за другим и шли за ним, а Маугли ясно дал понять бывшим с ним детям, что хозяин здесь он. Он погонял буйволов длинной гладкой бамбуковой палкой и велел Камье, одному из мальчиков, пасти коров отдельно, пока сам он пойдёт дальше с буйволами, и строго-настрого наказал не отходить от стада.

Индийское пастбище — это сплошь камни, кустарник, кочки и маленькие овраги, среди которых стада разбредаются и исчезают из виду. Буйволы обычно держатся у прудов и топких мест, где часами валяются или нежатся в тёплой грязи. Маугли пригнал их к краю равнины, туда, где Вайнганга выходит из джунглей; там он соскользнул с шеи Рамы, рысцой добежал до бамбуковой рощицы и нашёл Серого Брата. — А, — сказал Серый Брат, — много, много дней я ждал тебя здесь. Что это значит — пасти скотину?

— Так мне велено, — сказал Маугли. — На время я стал деревенским пастухом. Что слышно о Шер-Хане?

— Он вернулся в эти края и долго поджидал тебя здесь. Теперь он снова ушёл, потому что дичи мало. Но он намерен убить тебя.

— Очень хорошо, — сказал Маугли. — Пока его нет, пусть ты или кто-нибудь из четырёх братьев сидит на той скале, чтобы я видел вас, выходя из деревни. Когда же он вернётся, жди меня в овраге у дерева дхак посреди равнины. Незачем нам самим лезть Шер-Хану в пасть.

Потом Маугли выбрал тенистое местечко, лёг и уснул, а буйволы паслись вокруг него. Пасти скот в Индии — одно из самых ленивых занятий на свете. Коровы переходят с места на место, хрустят травой, ложатся, снова встают и бредут дальше и даже не мычат. Они только хрюкают, а буйволы почти никогда ничего не говорят, а лишь залезают один за другим в грязные лужи и погружаются в тину, пока над поверхностью не останутся одни ноздри да неподвижные фарфорово-голубые глаза, и лежат там, как брёвна. Солнце заставляет камни плясать в зное, и дети-пастухи слышат, как один коршун (никогда больше одного) свистит в вышине, почти невидимый, и знают, что, умри они или умри корова, этот коршун тотчас камнем ринется вниз, а следующий коршун за много миль увидит, как он падает, и полетит следом, а за ним ещё один, и ещё, и чуть ли не прежде, чем они испустят дух, неведомо откуда соберётся десятка два голодных коршунов. А дети спят, просыпаются и снова засыпают, плетут корзиночки из сухой травы и сажают в них кузнечиков; или ловят двух богомолов и стравливают их; или нанизывают ожерелье из красных и чёрных лесных орешков; или следят за ящерицей, что греется на камне, или за змеёй, что охотится на лягушку у луж. Потом они поют длинные-длинные песни со странными туземными переливами в конце, и день кажется длиннее, чем у иных людей вся жизнь, а то ещё лепят из грязи замок с глиняными фигурками людей, коней и буйволов, вкладывают людям в руки тростинки и воображают, будто они цари, а фигурки — их войско, или будто они боги и им поклоняются. Потом наступает вечер, дети кличут скот, и буйволы с трудом вылезают из вязкой грязи, и звук такой, будто один за другим гремят ружейные выстрелы, и все они вереницей тянутся через серую равнину назад, к мерцающим огням деревни.

День за днём Маугли водил буйволов к их грязевым лужам, и день за днём видел спину Серого Брата за полторы мили через равнину (и так знал, что Шер-Хан ещё не вернулся), и день за днём лежал в траве, прислушиваясь к звукам вокруг и грезя о былых днях в джунглях. Если бы Шер-Хан хоть раз оступился своей хромой лапой там, в джунглях у Вайнганги, Маугли услышал бы его в эти долгие тихие утра.

Наконец настал день, когда он не увидел Серого Брата на условленном месте; тогда он рассмеялся и повернул буйволов к оврагу у дерева дхак, сплошь покрытого золотисто-красными цветами. Там сидел Серый Брат, и каждая шерстинка у него на спине стояла дыбом.

— Он прятался целый месяц, чтобы ты потерял бдительность. Прошлой ночью он перешёл через хребты вместе с Табаки и идёт по твоему следу по пятам, — тяжело дыша, сказал Волк.

Маугли нахмурился. — Шер-Хана я не боюсь, но Табаки очень хитёр.

— Не бойся, — сказал Серый Брат, слегка облизнувшись. — На рассвете я повстречал Табаки. Теперь он поверяет всю свою мудрость коршунам, но прежде, чем я переломил ему хребет, он всё рассказал мне. Шер-Хан задумал подстеречь тебя нынче вечером у деревенских ворот — тебя, и никого больше. Сейчас он залёг в большом сухом овраге у Вайнганги.

— Ел он сегодня или охотится натощак? — спросил Маугли, ибо от ответа зависели для него жизнь и смерть.

— Он убил на рассвете — свинью — и напился вдобавок. Помни, Шер-Хан никогда не умел поститься, даже ради мести.

— О! Глупец, глупец! Щенок, сущий щенок щенка! Наелся, да ещё и напился, и думает, что я стану ждать, пока он выспится! Ну, а где он залёг? Будь нас хоть десятеро, мы бы взяли его, пока он лежит. Эти буйволы не бросятся, пока не почуют его, а их языка я не знаю. Не зайти ли нам ему в след, чтобы они учуяли запах?

— Он далеко проплыл вниз по Вайнганге, чтобы этого не случилось, — сказал Серый Брат.

— Это Табаки ему подсказал, я знаю. Сам бы он ни за что не додумался. Маугли стоял, сунув палец в рот, и думал. — Большой овраг у Вайнганги. Он выходит на равнину меньше чем в полумиле отсюда. Я могу обвести стадо через джунгли к верховью оврага и оттуда ринуться вниз — но он ускользнёт у его устья. Этот конец нужно перекрыть. Серый Брат, можешь ли ты разделить для меня стадо надвое?

— Я-то, пожалуй, не смогу, — но я привёл мудрого помощника. Серый Брат затрусил прочь и нырнул в какую-то яму. И тогда оттуда поднялась огромная серая голова, хорошо знакомая Маугли, и знойный воздух наполнился самым тоскливым криком во всех джунглях — охотничьим воем волка в полдень.

— Акела! Акела! — воскликнул Маугли, хлопая в ладоши. — Мне следовало знать, что ты не забудешь меня. Нам предстоит большое дело. Раздели стадо надвое, Акела. Коров с телятами держи вместе, а быков и пахотных буйволов — отдельно.

Два волка забегали, словно в фигуре старинного танца, то внутрь стада, то наружу, а стадо фыркало, вскидывало головы и разделилось на две кучи. В одной стояли буйволицы, укрыв телят в середине, сверкали глазами и рыли землю копытами, готовые, лишь бы только волк замер на месте, ринуться на него и растоптать насмерть. В другой быки и бычки фыркали и топали, но, хоть и выглядели внушительнее, были куда менее опасны, потому что им не нужно было защищать телят. Даже шестеро людей не сумели бы разделить стадо так чисто.

— Что прикажешь? — задыхаясь, спросил Акела. — Они снова пытаются сойтись.

Маугли вскочил на спину Рамы. — Гони быков налево, Акела. Серый Брат, когда мы уйдём, держи коров вместе и загони их в нижний конец оврага.

— Как далеко? — спросил Серый Брат, тяжело дыша и щёлкая зубами.

— Пока склоны не станут выше, чем может прыгнуть Шер-Хан, — крикнул Маугли. — Держи их там, пока мы не спустимся. Под лай Акелы быки умчались прочь, а Серый Брат остановился перед коровами. Те бросились на него, и он бежал прямо перед ними до самого устья оврага, а Акела тем временем угонял быков далеко влево.

— Молодец! Ещё один натиск — и они как следует тронутся. Осторожно теперь — осторожно, Акела. Один лишний укус — и быки бросятся на тебя. Хаджа! Это работа почище, чем гонять чернобоких антилоп. Думал ли ты, что эти твари могут двигаться так быстро? — крикнул Маугли.

— Я и на них... и на них охотился в своё время, — прохрипел Акела в пыли. — Повернуть их в джунгли?

— Да! Поворачивай. Скорее поворачивай! Рама обезумел от ярости. О, если бы я только мог сказать ему, что мне от него нужно сегодня!

Быков повернули, на этот раз направо, и они с треском вломились в чащу. Другие дети-пастухи, смотревшие на это из-за коров за полмили оттуда, со всех ног помчались в деревню, крича, что буйволы взбесились и разбежались.

А замысел Маугли был довольно прост. Ему нужно было только сделать большой круг по склону, выйти к верховью оврага, а затем погнать быков вниз и зажать Шер-Хана между быками и коровами; ибо он знал, что после сытной еды и обильного питья Шер-Хан не в силах будет ни драться, ни карабкаться по склонам оврага. Теперь он успокаивал буйволов голосом, а Акела отстал далеко позади и лишь раз-другой повизгивал, чтобы поторопить отстающих. Круг вышел долгий-предолгий, потому что они не хотели подходить к оврагу слишком близко и тем предостеречь Шер-Хана. Наконец Маугли собрал растерянное стадо у верховья оврага, на травянистой площадке, круто спускавшейся к самому оврагу. С этой высоты видно было поверх верхушек деревьев до самой равнины внизу; но Маугли смотрел на склоны оврага и с великим удовольствием увидел, что они почти отвесны, а лианы и ползучие растения, свисавшие с них, не дадут опоры тигру, который захочет выбраться.

— Дай им отдышаться, Акела, — сказал он, подняв руку. — Они ещё не почуяли его. Дай им отдышаться. Я должен сказать Шер-Хану, кто идёт. Он у нас в западне.

Он приложил ладони ко рту и крикнул вниз, в овраг, — это было почти как кричать в туннель, — и эхо запрыгало от камня к камню.

Прошло много времени, прежде чем в ответ донеслось ленивое, сонное рычание сытого, только что проснувшегося тигра.

— Кто зовёт? — спросил Шер-Хан, и великолепный павлин с криком выпорхнул из оврага.

— Я, Маугли. Скотокрад, пора тебе явиться на Скалу Совета! Вниз — гони их вниз, Акела! Вниз, Рама, вниз!

Стадо на миг замерло на краю склона, но Акела подал голос, издав полный охотничий клич, и буйволы один за другим ринулись вниз, точно пароходы, несущиеся через пороги, и песок и камни брызгами летели вокруг них. Раз сорвавшись, остановиться они уже не могли, и прежде чем они достигли дна оврага, Рама почуял Шер-Хана и заревел.

— Ха! Ха! — крикнул Маугли у него на спине. — Теперь-то ты понял! — и поток чёрных рогов, пенных морд и выпученных глаз понёсся вниз по оврагу, как валуны в половодье; буйволов послабее оттирали плечами к склонам оврага, и они продирались сквозь лианы. Они знали, какое дело им предстоит, — страшный натиск буйволиного стада, перед которым не устоит ни один тигр. Шер-Хан услышал гром их копыт, поднялся и тяжело заковылял вниз по оврагу, озираясь по сторонам в поисках пути к спасению, но стены оврага были отвесны, и ему приходилось бежать вперёд, отяжелевшему от еды и питья, готовому на что угодно, лишь бы не драться. Стадо прошлёпало через лужу, которую он только что покинул, и ревело так, что узкая расщелина гудела. Маугли услышал ответный рёв из нижнего конца оврага, увидел, как Шер-Хан повернулся (тигр знал, что, если уж дойдёт до худшего, лучше встретить быков, чем коров с телятами), а потом Рама споткнулся, запнулся и прошёл дальше по чему-то мягкому и, с быками по пятам, со всего размаху врезался в другое стадо, а буйволов послабее от удара этой встречи так и подбросило в воздух. Этот натиск вынес оба стада на равнину; они бодались, топали и фыркали. Маугли улучил минуту, соскользнул с шеи Рамы и стал раздавать удары палкой направо и налево.

— Скорее, Акела! Разгони их. Рассей их, не то они передерутся. Гони их прочь, Акела. Хай, Рама! Хай, хай, хай, детки мои! Тише теперь, тише! Всё кончено.

Акела и Серый Брат бегали туда и сюда, покусывая буйволов за ноги, и хотя стадо разок повернуло, чтобы снова броситься вверх по оврагу, Маугли удалось повернуть Раму, и остальные пошли за ним к грязевым лужам.

Шер-Хана больше не нужно было топтать. Он был мёртв, и коршуны уже слетались к нему.

— Братья, он издох собачьей смертью, — сказал Маугли, нащупывая нож, который теперь, живя среди людей, всегда носил в ножнах на шее. — Но драться он всё равно не стал бы. Его шкура будет хорошо смотреться на Скале Совета. Надо приниматься за дело, и поживее.

Мальчику, выросшему среди людей, и в голову не пришло бы одному свежевать десятифутового тигра, но Маугли лучше всех знал, как прилажена шкура на звере и как её можно снять. И всё же это была тяжёлая работа, и Маугли целый час резал, рвал и кряхтел, а волки лежали, высунув языки, или подходили и тянули, когда он приказывал. Вдруг чья-то рука легла ему на плечо, и, подняв глаза, он увидел Бульдео с тауэрским мушкетом. Дети рассказали деревне о том, что буйволы взбесились и разбежались, и Бульдео сердито вышел из деревни, очень желая проучить Маугли за то, что тот плохо смотрел за стадом. Волки скрылись из виду, едва завидев, что идёт человек.

— Что это за глупости? — сердито сказал Бульдео. — Подумать только, ты вздумал свежевать тигра! Где буйволы его убили? Да это же Хромой Тигр, и за его голову назначено сто рупий. Ну, ладно, ладно, мы так и быть простим тебе, что ты упустил стадо, а может, я и дам тебе одну рупию из награды, когда отнесу шкуру в Канхивару. Он порылся в набедренной повязке, достал кремень и огниво и нагнулся, чтобы опалить Шер-Хану усы. Почти все туземные охотники непременно опаляют тигру усы, чтобы его призрак не преследовал их.

— Хм! — сказал Маугли, будто про себя, отворачивая шкуру с передней лапы. — Значит, ты отнесёшь шкуру в Канхивару за наградой и, может быть, дашь мне одну рупию? А я вот думаю, что шкура нужна мне самому. Эй! Старик, убери огонь!

— Что за речи с первым охотником деревни? Это твоя удача да глупость твоих буйволов помогли тебе добыть этого зверя. Тигр только что наелся, а то был бы уже за двадцать миль отсюда. Ты и освежевать-то его как следует не умеешь, нищий щенок, а меня, Бульдео, видите ли, учат не опаливать ему усы! Маугли, не дам я тебе из награды ни одной анны, а только очень большую взбучку. Оставь тушу!

— Клянусь Быком, которым за меня заплатили, — сказал Маугли, пытаясь добраться до лопатки, — неужто мне весь полдень болтать со старой обезьяной? Сюда, Акела, этот человек мне докучает.

Бульдео, всё ещё склонявшийся над головой Шер-Хана, вдруг очутился распростёртым на траве, а над ним стоял серый волк; Маугли же продолжал свежевать, словно был один во всей Индии.

— Да-а, — процедил он сквозь зубы. — Ты совершенно прав, Бульдео. Ты никогда не дашь мне ни одной анны из награды. Между этим хромым тигром и мною давняя война — очень давняя война, и… я победил.

Отдадим Бульдео должное: будь он лет на десять моложе, он попытал бы счастья с Акелой, встреться ему волк в лесу; но волк, который слушался приказов этого мальчишки, ведущего собственные войны с тиграми-людоедами, был зверем не простым. Это колдовство, чары самого дурного толка, подумал Бульдео и усомнился, защитит ли его амулет, висевший у него на шее. Он лежал тихо-тихо, каждую минуту ожидая, что Маугли тоже обернётся тигром.

— Махарадж! Великий царь! — выговорил он наконец хриплым шёпотом.

— Да, — сказал Маугли, не поворачивая головы и слегка посмеиваясь.

— Я старый человек. Я не знал, что ты нечто большее, чем пастушонок. Можно мне встать и уйти, или твой слуга растерзает меня?

— Иди, и мир тебе. Только впредь не мешайся в мою охоту. Отпусти его, Акела.

Бульдео заковылял к деревне так быстро, как только мог, то и дело оглядываясь через плечо, не превратился ли Маугли во что-нибудь страшное. Добравшись до деревни, он поведал такую историю о волшебстве, чарах и колдовстве, что жрец сделался очень мрачен.

Маугли продолжал свою работу, но уже почти смеркалось, когда они с волками наконец стянули с туши огромную яркую шкуру.

— Теперь надо спрятать её и гнать буйволов домой! Помоги мне собрать их, Акела.

В туманных сумерках стадо собрали, и, подходя к деревне, Маугли увидел огни и услышал, как в храме трубят раковины и звонят колокола. Казалось, полдеревни поджидает его у ворот. «Это потому, что я убил Шер-Хана», — сказал он себе. Но вокруг его ушей засвистел град камней, и жители закричали: «Колдун! Волчий выкормыш! Лесной демон! Убирайся! Уходи прочь скорее, не то жрец снова обратит тебя в волка. Стреляй, Бульдео, стреляй!»

Старый тауэрский мушкет грохнул, и молодой буйвол заревел от боли.

— Опять колдовство! — закричали жители. — Он умеет отводить пули. Бульдео, это был твой буйвол.

— Да что же это такое? — растерянно сказал Маугли, а камни летели всё гуще.

— Не так уж они непохожи на Стаю, эти твои братья, — сказал Акела, невозмутимо усаживаясь. — Сдаётся мне, что если пули что-нибудь да значат, то тебя хотят изгнать.

— Волк! Волчонок! Убирайся! — кричал жрец, размахивая веточкой священной туласи.

— Опять? В прошлый раз — потому что я человек. А теперь — потому что я волк. Пойдём, Акела.

Какая-то женщина — это была Мессуа — подбежала к стаду и закричала: «О сын мой, сын мой! Говорят, ты колдун, который может по своей воле обернуться зверем. Я не верю, но уходи, иначе они убьют тебя. Бульдео говорит, что ты чародей, а я знаю, что ты отомстил за смерть Натху».

— Вернись, Мессуа! — кричала толпа. — Вернись, не то мы побьём тебя камнями.

Маугли засмеялся коротким недобрым смехом, потому что камень попал ему в рот. — Беги назад, Мессуа. Это одна из тех глупых сказок, что рассказывают в сумерках под большим деревом. Я хотя бы заплатил за жизнь твоего сына. Прощай; и беги скорее, потому что я пущу стадо быстрее, чем летят их обломки кирпичей. Я не колдун, Мессуа. Прощай!

— Ну, ещё разок, Акела, — крикнул он. — Гони стадо в деревню.

Буйволам и так не терпелось попасть в деревню. Им почти не понадобился клич Акелы: вихрем ворвались они в ворота, раскидывая толпу направо и налево.

— Пересчитайте их! — презрительно крикнул Маугли. — Может статься, я украл одного. Пересчитайте, ибо больше я ваше стадо пасти не стану. Прощайте, дети человеческие, и благодарите Мессуа за то, что я не вошёл к вам с моими волками и не погнал вас вверх и вниз по вашей улице.

Он повернулся на пятке и ушёл с Одиноким Волком и, глядя вверх на звёзды, почувствовал себя счастливым. — Хватит мне спать в западнях, Акела. Заберём шкуру Шер-Хана и уйдём. Нет, деревню мы трогать не будем, потому что Мессуа была ко мне добра.

Когда над равниной поднялась луна и всё стало словно молочным, перепуганные жители увидели, как Маугли, с двумя волками по пятам и с узлом на голове, бежит по равнине ровной волчьей рысью, что пожирает долгие мили, как огонь. Тогда они забили в храмовые колокола и затрубили в раковины громче прежнего. А Мессуа плакала, Бульдео же так расцвечивал рассказ о своих приключениях в джунглях, что под конец стал уверять, будто Акела встал на задние лапы и заговорил, как человек.

Луна уже заходила, когда Маугли и два волка пришли к холму Скалы Совета и остановились у пещеры Матери Волчицы.

— Меня изгнали из Человечьей Стаи, мать! — крикнул Маугли. — Но я пришёл со шкурой Шер-Хана, чтобы сдержать своё слово.

Мать Волчица, тяжело ступая, вышла из пещеры, а за ней волчата, и глаза её загорелись, когда она увидела шкуру.

— Я сказала ему в тот день, когда он втиснул голову и плечи в эту пещеру, охотясь за твоей жизнью, Лягушонок, — я сказала ему, что охотник станет добычей. Хорошо сделано.

— Хорошо сделано, Маленький Брат, — сказал низкий голос из чащи. — Нам было одиноко в джунглях без тебя, — и Багира подбежал к босым ногам Маугли. Вместе они взобрались на Скалу Совета, и Маугли расстелил шкуру на плоском камне, где прежде сидел Акела, и пригвоздил её четырьмя бамбуковыми колышками, а Акела лёг на неё и издал старый призыв к Совету: «Смотрите, смотрите хорошенько, о волки!» — точь-в-точь как звал, когда Маугли впервые принесли сюда.

С тех пор как Акелу низложили, Стая жила без вожака, охотясь и дерясь кто как хотел. Но на призыв они откликнулись по привычке; одни хромали, побывав в капканах, другие ковыляли от пулевых ран, третьи облезли от дурной пищи, а многих и вовсе недоставало. Но они пришли к Скале Совета — все, кто остался, — и увидели на скале полосатую шкуру Шер-Хана и огромные когти, болтавшиеся на концах пустых болтающихся лап. Вот тогда-то Маугли и сложил песню, которая сама собой подступила к его горлу, и он выкрикивал её во весь голос, прыгая на гремящей шкуре и отбивая такт пятками, пока у него не перехватило дыхание, а Серый Брат и Акела выли между строфами.

— Смотрите хорошенько, о волки. Сдержал ли я своё слово? — спросил Маугли. И волки пролаяли: «Да!», а один потрёпанный волк провыл:

— Веди нас снова, о Акела. Веди нас снова, о Человечий Детёныш, ибо нам опостылело это беззаконие, и мы хотим снова быть Свободным Народом.

— Нет, — мурлыкнул Багира, — тому не бывать. Когда вы наедитесь досыта, безумие может снова найти на вас. Недаром зовётесь вы Свободным Народом. Вы сражались за свободу, и она ваша. Ешьте её, о волки.

— Человечья Стая и Волчья Стая изгнали меня, — сказал Маугли. — Теперь я буду охотиться в джунглях один.

— А мы будем охотиться с тобой, — сказали четверо волчат.

И с того дня Маугли ушёл и охотился в джунглях с четырьмя волчатами. Но он не всегда был один, потому что спустя годы он стал взрослым мужчиной и женился.

Но это уже история для взрослых.