Охота Каа

Пятна — отрада Леопарда, рога — гордость Буйвола, знай. Будь опрятен: по блеску шкуры охотника силу его узнай. Если Бык вас подбросить способен иль самбхур лобастый боднёт — Не бросайте работы, чтоб нам доложить: мы знали за десять сезонов наперёд.

Чужих детёнышей не обижай — зови их Сестрой и Братом: Хоть малы и пухлы они, а мать у них, может, Медведица, — будешь не рад ты. «Нет равных мне!» — говорит Детёныш, гордясь первой добычей своей; Но джунгли велики, а Детёныш мал. Пусть подумает он и затихнет скорей. Изречения Балу

Всё, о чём здесь рассказано, случилось за некоторое время до того, как Маугли изгнали из Сионийской Стаи волков и он отомстил тигру Шер-Хану. Было это в те дни, когда Балу учил его Закону Джунглей. Большой, серьёзный старый бурый медведь радовался такому смышлёному ученику, ведь молодые волки выучивают из Закона Джунглей лишь то, что касается их собственной стаи и племени, и убегают, едва научатся повторять Охотничий Стих: «Ноги, ступающие бесшумно; глаза, что видят во тьме; уши, что слышат ветры в их логовах, и острые белые зубы — всё это приметы наших братьев, кроме шакала Табаки и гиены, которых мы ненавидим». Но Маугли, Человечьему Детёнышу, предстояло выучить куда больше. Иногда Багира, Чёрная Пантера, лениво пробирался через джунгли поглядеть, как успевает его любимец, и мурлыкал, прислонившись головой к дереву, пока Маугли отвечал Балу дневной урок. Мальчик лазал почти так же хорошо, как плавал, а плавал почти так же хорошо, как бегал. Поэтому Балу, Учитель Закона, учил его Законам Леса и Воды: как отличить гнилую ветку от крепкой; как вежливо говорить с дикими пчёлами, если наткнёшься на их улей в пятидесяти футах над землёй; что сказать летучей мыши Манг, если потревожишь её среди ветвей в полдень; и как предупредить водяных змей в заводях, прежде чем плюхнуться в воду среди них. Никто из Народа Джунглей не любит, когда его тревожат, и всякий готов наброситься на непрошеного гостя. Кроме того, Маугли выучил Охотничий Клич Чужака, который надо повторять вслух, пока не ответят, всякий раз, когда кто-нибудь из Народа Джунглей охотится за пределами своих угодий. В переводе он значит: «Позволь мне охотиться здесь, потому что я голоден». А ответ такой: «Охоться ради пищи, но не ради забавы».

Из всего этого видно, сколько Маугли приходилось заучивать наизусть, и ему очень надоедало повторять одно и то же по сто раз. Но, как сказал Балу Багире однажды, когда Маугли, получив затрещину, убежал в сердцах: «Человечий детёныш есть человечий детёныш, и он должен выучить весь Закон Джунглей».

— Но подумай, как он мал, — сказал Багира, Чёрная Пантера, который избаловал бы Маугли, будь на то его воля. — Как его маленькой голове вместить все твои длинные речи?

— Есть ли в джунглях кто-нибудь столь малый, чтобы его нельзя было убить? Нет. Вот потому я и учу его всему этому, и потому бью его — очень легонько, — когда он забывает.

— Легонько! Что ты смыслишь в лёгкости, старый Железные Лапы? — проворчал Багира. — У него сегодня всё лицо в синяках от твоей… лёгкости. Эх.

— Пусть лучше я, который его люблю, наставлю ему синяков с головы до пят, чем он попадёт в беду по невежеству, — очень серьёзно ответил Балу. — Сейчас я учу его Главным Словам Джунглей, которые оградят его от птиц и от Змеиного Народа и от всех, кто охотится на четырёх лапах, кроме его собственной стаи. Теперь, если только он запомнит слова, он может просить защиты у всех в джунглях. Разве это не стоит нескольких колотушек?

— Ну так смотри же, не убей Человечьего Детёныша. Он тебе не древесный ствол, чтобы точить о него твои тупые когти. Но что это за Главные Слова? Я скорее окажу помощь, чем стану её просить, — Багира вытянул лапу и полюбовался стальными, синеватыми когтями на её конце, острыми, как резцы, — и всё же мне хотелось бы знать.

— Я позову Маугли, и он скажет их — если захочет. Иди сюда, Маленький Брат!

— У меня в голове гудит, как в пчелином дупле, — раздался над ними угрюмый тоненький голосок, и Маугли, очень сердитый и обиженный, соскользнул по стволу, добавив, едва коснувшись земли: — Я пришёл ради Багиры, а не ради тебя, толстый старый Балу!

— Мне всё равно, — сказал Балу, хотя ему было обидно и горько. — Тогда скажи Багире Главные Слова Джунглей, которым я научил тебя сегодня.

— Главные Слова для какого народа? — спросил Маугли, радуясь случаю похвастать. — У джунглей много языков. Я знаю их все.

— Кое-что ты знаешь, но немного. Видишь, о Багира, они никогда не благодарят учителя. Ни один волчонок ещё не возвращался поблагодарить старого Балу за его науку. Ну так скажи слово для Охотничьего Народа, великий учёный.

— Мы с тобой одной крови — ты и я, — сказал Маугли, произнося слова с медвежьим выговором, каким говорит весь Охотничий Народ.

— Хорошо. Теперь для птиц.

Маугли повторил, добавив в конце фразы свист коршуна.

— Теперь для Змеиного Народа, — сказал Багира.

Ответом было совершенно неописуемое шипение, и Маугли взбрыкнул ногами, захлопал в ладоши, сам себе аплодируя, и вспрыгнул Багире на спину, где уселся боком, барабаня пятками по лоснящейся шкуре и строя Балу самые страшные рожи, какие только мог придумать.

— Ну-ну! Это стоило пары синяков, — нежно сказал бурый медведь. — Когда-нибудь ты меня вспомнишь. Потом он повернулся к Багире и рассказал, как выпросил Главные Слова у дикого слона Хатхи, который знает всё о таких вещах, и как Хатхи сводил Маугли к пруду, чтобы тот узнал Змеиное Слово у водяной змеи, потому что сам Балу не мог его выговорить, и как теперь Маугли более или менее ограждён от всех случайностей в джунглях, потому что ни змея, ни птица, ни зверь его не тронут.

— Так что бояться ему некого, — заключил Балу, с гордостью похлопывая себя по большому мохнатому животу.

— Кроме собственного племени, — сказал Багира себе под нос, а потом вслух Маугли: — Побереги мои рёбра, Маленький Брат! Что это за пляски вверх-вниз?

Маугли пытался докричаться до них, дёргая Багиру за шерсть на плече и изо всех сил брыкаясь. Когда оба наконец прислушались, он кричал во весь голос: «И тогда у меня будет своё собственное племя, и я буду водить его по ветвям весь день напролёт».

— Что это за новая глупость, маленький мечтатель? — сказал Багира.

— Да, и бросать ветками и грязью в старого Балу, — продолжал Маугли. — Они мне это обещали. Ах!

— Уф-ф! Большая лапа Балу смахнула Маугли со спины Багиры, и, лёжа между огромными передними лапами, мальчик увидел, что Медведь сердит.

— Маугли, — сказал Балу, — ты разговаривал с Бандар-логами — Обезьяньим Народом.

Маугли взглянул на Багиру — не сердится ли и он, — но глаза Багиры были твёрдыми, как нефрит.

— Ты водился с Обезьяньим Народом — с серыми обезьянами — с народом без закона — с теми, кто ест что попало. Это великий позор.

— Когда Балу ушиб мне голову, — сказал Маугли (он всё ещё лежал на спине), — я ушёл, и серые обезьяны спустились с деревьев и пожалели меня. Больше никому до меня не было дела. Он слегка шмыгнул носом.

— Жалость Обезьяньего Народа! — фыркнул Балу. — Тишь горного потока! Прохлада летнего солнца! А потом что, Человечий Детёныш?

— А потом, потом они дали мне орехов и всякого вкусного, и они… они носили меня на руках на самые верхушки деревьев и говорили, что я их кровный брат, только у меня нет хвоста, и что когда-нибудь я стану их вожаком.

— У них нет вожака, — сказал Багира. — Они лгут. Они всегда лгали.

— Они были очень добры и звали меня приходить ещё. Почему меня никогда не водили к Обезьяньему Народу? Они стоят на ногах, как я. Они не бьют меня жёсткими лапами. Они играют целый день. Дай мне встать! Гадкий Балу, пусти меня! Я опять пойду с ними играть.

— Слушай, Человечий Детёныш, — сказал Медведь, и голос его зарокотал, как гром в душную ночь. — Я научил тебя всему Закону Джунглей для всех народов джунглей — кроме Обезьяньего Народа, что живёт на деревьях. У них нет закона. Они отверженные. Своего языка у них нет: они пользуются крадеными словами, которые подхватывают, когда подслушивают, и подглядывают, и выжидают наверху, в ветвях. Их путь — не наш путь. У них нет вожаков. У них нет памяти. Они хвастают, и болтают, и притворяются великим народом, который вот-вот свершит в джунглях великие дела, но стоит упасть ореху — и они уже хохочут, и всё забыто. Мы, жители джунглей, с ними не водимся. Мы не пьём там, где пьют обезьяны; не ходим там, где ходят обезьяны; не охотимся там, где охотятся они; не умираем там, где умирают они. Слыхал ли ты, чтобы я до сегодняшнего дня хоть раз говорил о Бандар-логах?

— Нет, — шёпотом сказал Маугли, потому что теперь, когда Балу умолк, в лесу стало очень тихо.

— Народ Джунглей изгнал их из своих уст и из своих мыслей. Их очень много, они злы, грязны, бесстыдны, и они желают — если у них вообще бывает постоянное желание, — чтобы Народ Джунглей их замечал. Но мы не замечаем их, даже когда они кидают нам на головы орехи и грязь.

Не успел он договорить, как сквозь ветви посыпался град орехов и сучьев, и высоко в воздухе, среди тонких веток, послышались кашель, вой и сердитые прыжки.

— Обезьяний Народ — запретный, — сказал Балу, — запретный для Народа Джунглей. Запомни.

— Запретный, — сказал Багира, — но я всё же думаю, что Балу следовало предостеречь тебя от них.

— Я… я? Как мне было догадаться, что он станет играть с такой дрянью? Обезьяний Народ! Тьфу!

Новый град обрушился им на головы, и они рысцой двинулись прочь, уводя с собой Маугли. Всё, что Балу сказал об обезьянах, было чистой правдой. Их место было на верхушках деревьев, а звери очень редко смотрят вверх, и потому пути обезьян и Народа Джунглей не пересекались. Но стоило обезьянам найти больного волка, или раненого тигра, или медведя, как они принимались его мучить и кидали палками и орехами в любого зверя забавы ради и в надежде, что их заметят. Потом они выли и визжали бессмысленные песни, и зазывали Народ Джунглей влезть к ним на деревья и сразиться с ними, или затевали между собой яростные драки из-за пустяков и бросали мёртвых обезьян там, где Народ Джунглей мог их увидеть. Они всё собирались завести себе вожака, и свои законы, и свои обычаи, но так и не заводили, потому что память их не держала ничего и до завтрашнего дня, и тогда они вышли из положения, придумав поговорку: «Что Бандар-логи думают сейчас, то джунгли подумают потом», — и это их очень утешало. Ни один зверь не мог до них добраться, но зато ни один зверь и не обращал на них внимания, — вот почему они так обрадовались, когда Маугли пришёл к ним поиграть, и когда услышали, как сердит Балу.

Большего они и не замышляли — Бандар-логи вообще ничего не замышляют всерьёз; но одному из них пришла в голову мысль, показавшаяся ему блестящей, и он сказал всем остальным, что Маугли полезно будет держать в племени, потому что он умеет сплетать ветки для защиты от ветра; так что, если его поймать, можно заставить его научить их. Разумеется, Маугли, сын дровосека, унаследовал всякие чутья и сноровки и мастерил маленькие шалаши из упавших веток, сам не задумываясь, откуда у него это умение. Обезьяний Народ, следивший за ним с деревьев, счёл его игру чудом из чудес. На этот раз, говорили они, у них и вправду будет вожак, и они станут самым мудрым народом в джунглях — таким мудрым, что все прочие заметят их и будут им завидовать. Поэтому они очень тихо следовали за Балу, Багирой и Маугли через джунгли, пока не настало время полуденного сна, и Маугли, которому было очень стыдно, улёгся спать между Пантерой и Медведем, решив больше не иметь никакого дела с Обезьяньим Народом.

Следующее, что он помнил, — это руки на своих ногах и плечах, жёсткие, сильные маленькие руки, потом хлёст ветвей по лицу, а потом он уже смотрел вниз сквозь качающиеся сучья, а Балу будил джунгли своим низким рёвом, и Багира взлетал вверх по стволу, оскалив все зубы до единого. Бандар-логи взвыли от торжества и, толкаясь, умчались на верхние ветви, куда Багира не смел за ними последовать, и кричали: «Он заметил нас! Багира заметил нас. Весь Народ Джунглей восхищается нашей ловкостью и нашей хитростью». И тогда начался их полёт; а полёт Обезьяньего Народа по древесной стране — это одна из тех вещей, которых никто не сумеет описать. У них есть свои проторённые дороги и перекрёстки, подъёмы и спуски, и все они проложены на высоте от пятидесяти до семидесяти, а то и ста футов над землёй, и по ним они могут странствовать даже ночью, если понадобится. Две самые сильные обезьяны подхватили Маугли под мышки и понеслись с ним по верхушкам деревьев, по двадцать футов за прыжок. Будь они одни, они мчались бы вдвое быстрее, но тяжесть мальчика их задерживала. Как ни мутило Маугли и как ни кружилась у него голова, он не мог не наслаждаться этой дикой гонкой, хотя мелькавшая далеко внизу земля пугала его, а страшный рывок и толчок в конце каждого размаха над пустотой, где не было ничего, кроме воздуха, подбрасывал его сердце к самым зубам. Провожатые взбегали с ним на дерево, пока он не чувствовал, как тончайшие верхние ветки трещат и гнутся под ними, а потом с кашлем и уханьем бросались в воздух, вперёд и вниз, и повисали, уцепившись руками или ногами, на нижних сучьях соседнего дерева. Порой он видел на многие мили вокруг неподвижные зелёные джунгли, как человек с верхушки мачты видит на многие мили вокруг море, а потом ветви и листья хлестали его по лицу, и он вместе с двумя стражами снова оказывался почти у самой земли. Так, прыгая, и ломая ветви, и гикая, и вопя, всё племя Бандар-логов неслось по древесным дорогам, увлекая с собой пленника Маугли.

Сначала он боялся, что его уронят. Потом он рассердился, но у него хватило ума не вырываться, и тогда он начал думать. Прежде всего нужно было подать весть Балу и Багире, ведь при той скорости, с какой неслись обезьяны, его друзья, он знал, далеко отстанут. Смотреть вниз было бесполезно — он видел только верхнюю сторону ветвей, — поэтому он смотрел вверх и увидел далеко в синеве коршуна Ранна, который парил и кружил, сторожа джунгли в ожидании, когда кто-нибудь умрёт. Ранн увидел, что обезьяны что-то несут, и спустился на несколько сотен ярдов, чтобы узнать, годится ли их ноша в пищу. Он свистнул от удивления, когда увидел, как Маугли втаскивают на верхушку дерева, и услышал, как тот прокричал коршуний призыв: «Мы с тобой одной крови — ты и я». Волны ветвей сомкнулись над мальчиком, но Ранн успел перелететь к соседнему дереву и увидел, как маленькое смуглое лицо снова показалось наверху. «Запомни мой след! — крикнул Маугли. — Скажи Балу из Сионийской Стаи и Багире со Скалы Совета».

— Чьим именем, Брат? Ранн никогда прежде не видел Маугли, хотя, конечно, слышал о нём.

— Маугли, Лягушонок. Человечьим Детёнышем меня зовут! Запомни мой след!

Последние слова он выкрикнул, когда его уже несли по воздуху, но Ранн кивнул и поднимался всё выше, пока не стал казаться не больше пылинки, и там повис, следя своими зоркими, как подзорная труба, глазами, как качаются верхушки деревьев там, где мчались провожатые Маугли.

— Далеко они никогда не уходят, — сказал он, посмеиваясь. — Никогда не доводят до конца того, что затеяли. Вечно клюют что-нибудь новое эти Бандар-логи. На этот раз, если глаза меня не обманывают, они наклевали себе беды, ибо Балу — не птенец, а Багира, как мне известно, умеет убивать не только коз.

И он покачивался на крыльях, поджав под себя лапы, и ждал.

А тем временем Балу и Багира были вне себя от ярости и горя. Багира лез на деревья так, как не лазил никогда прежде, но тонкие ветки ломались под его тяжестью, и он соскальзывал вниз, и когти его были полны коры.

— Почему ты не предостерёг Человечьего Детёныша? — рычал он на бедного Балу, который пустился неуклюжей рысцой в надежде догнать обезьян. — Какой был прок избивать его до полусмерти, если ты его не предостерёг?

— Скорее! О, скорее! Мы… мы ещё можем их догнать! — пропыхтел Балу.

— С такой-то скоростью! Она и раненую корову не утомит. Учитель Закона, колотящий детёнышей, — одна миля такой раскачки, и ты лопнешь. Сядь смирно и подумай! Придумай план. Сейчас не время для погони. Они могут уронить его, если мы будем гнаться за ними слишком близко.

— Аррула! У-ху-у! Может быть, они его уже уронили, устав таскать. Кто может верить Бандар-логам? Положите мне на голову дохлых летучих мышей! Дайте мне в пищу чёрные кости! Закатите меня в ульи диких пчёл, чтобы они зажалили меня до смерти, и похороните меня вместе с гиеной, ибо я несчастнейший из медведей! Арулала! Вахуа! О Маугли, Маугли! Почему я не предостерёг тебя против Обезьяньего Народа, вместо того чтобы колотить тебя по голове? А теперь я, может быть, выбил у него из головы сегодняшний урок, и он останется в джунглях один, без Главных Слов.

Балу зажал уши лапами и, стеная, катался по земле взад и вперёд.

— Совсем недавно он, во всяком случае, повторил мне все Слова без единой ошибки, — нетерпеливо сказал Багира. — Балу, у тебя нет ни памяти, ни достоинства. Что подумали бы джунгли, если бы я, Чёрный Пантера, свернулся клубком, как дикобраз Икки, и завыл?

— Какое мне дело, что подумают джунгли? Может, он уже мёртв.

— Пока они не уронят его с ветвей забавы ради или не убьют от безделья, я не боюсь за Человечьего Детёныша. Он умён и хорошо обучен, а главное — у него глаза, которых боится Народ Джунглей. Но (и это великое зло) он во власти Бандар-логов, а они, раз живут на деревьях, не боятся никого из нашего народа. Багира задумчиво облизал одну переднюю лапу.

— Глупец я, глупец! О толстый, бурый, копающий коренья глупец, — сказал Балу, рывком развернувшись из клубка, — правду говорит дикий слон Хатхи: «У каждого свой страх»; а они, Бандар-логи, боятся Каа, Скального Змея. Он лазит не хуже их. Он крадёт по ночам молодых обезьян. Одного шёпота его имени довольно, чтобы их подлые хвосты похолодели. Пойдём к Каа.

— Что он для нас сделает? Он не нашего племени, он безногий — и глаза у него самые недобрые, — сказал Багира.

— Он очень стар и очень хитёр. А главное, он всегда голоден, — с надеждой сказал Балу. — Пообещай ему много коз.

— Наевшись однажды, он спит потом целый месяц. Может, он и сейчас спит, а если даже и не спит — что, если он предпочитает сам убивать своих коз? Багира, который мало знал о Каа, был, понятно, недоверчив.

— Тогда мы с тобой вдвоём, старый охотник, сумеем, пожалуй, его образумить. Тут Балу потёрся своим выцветшим бурым плечом о Пантеру, и они отправились искать Каа, скального питона.

Они нашли его растянувшимся на тёплом уступе скалы под послеполуденным солнцем: он любовался своей прекрасной новой кожей, ибо последние десять дней провёл в уединении, меняя шкуру, и теперь был великолепен — он водил по земле своей большой тупоносой головой, завязывал тридцать футов своего тела в причудливые узлы и петли и облизывался, думая о будущем обеде.

— Он не ел, — с облегчённым ворчанием сказал Балу, едва увидел красивый пятнистый буро-жёлтый наряд. — Осторожнее, Багира! Он всегда немного слепнет после того, как сменит кожу, и очень скор на удар.

Каа не был ядовитой змеёй — по правде сказать, он скорее презирал ядовитых змей как трусов, — но сила его была в объятиях, и если уж он обвивал кого-нибудь своими огромными кольцами, говорить больше было не о чем. «Доброй охоты!» — крикнул Балу, усевшись на задние лапы. Как и все змеи его породы, Каа был туговат на ухо и сначала не услышал приветствия. Потом он свернулся кольцами, готовый ко всему, и опустил голову.

— Доброй охоты всем нам, — ответил он. — Ого, Балу, что ты здесь делаешь? Доброй охоты, Багира. Хоть одному из нас нужна пища. Нет ли вестей о дичи? Лани, скажем, или хотя бы молодого оленя? Я пуст, как высохший колодец.

— Мы охотимся, — небрежно сказал Балу. Он знал, что Каа торопить нельзя. Он слишком велик.

— Позвольте мне пойти с вами, — сказал Каа. — Удар больше, удар меньше — для тебя это ничто, Багира, или для тебя, Балу, а мне… мне приходится ждать и ждать по многу дней у лесной тропы и карабкаться полночи ради одной лишь надежды на молодую обезьяну. Пшшш! Ветки уже не те, что были в моей молодости. Гнилые сучья да сухие ветви — вот они все какие.

— Может быть, тут отчасти виноват и твой немалый вес, — сказал Балу.

— Длины я изрядной… изрядной длины, — с некоторой гордостью сказал Каа. — Но всё же виноват этот новый, недавно подросший лес. На последней охоте я едва не упал — совсем чуть-чуть не упал, — и шум моего скольжения (хвост-то мой не туго обвивал дерево) разбудил Бандар-логов, и они обозвали меня самыми гадкими словами.

— Безногий жёлтый земляной червяк, — проговорил Багира себе в усы, будто силясь что-то припомнить.

— Сссс! Неужели они меня так называли? — сказал Каа.

— Что-то в этом роде они кричали нам в прошлую луну, но мы не обратили на них внимания. Они чего только не скажут — даже что ты растерял все зубы и не смеешь выйти против чего-нибудь крупнее козлёнка, потому что (они и впрямь бесстыжие, эти Бандар-логи)… потому что ты боишься рогов козла, — сладким голосом продолжал Багира.

А змея, особенно осторожный старый питон вроде Каа, очень редко показывает, что рассердилась, но Балу и Багира видели, как по обе стороны горла Каа заходили и вздулись большие глотательные мышцы.

— Бандар-логи сменили угодья, — спокойно сказал он. — Когда я выполз сегодня на солнце, я слышал, как они гикают в верхушках деревьев.

— Это… это за Бандар-логами мы сейчас идём, — сказал Балу, но слова застряли у него в горле, ибо впервые на его памяти кто-то из Народа Джунглей признался, что ему есть дело до обезьяньих проделок.

— Тогда, без сомнения, немалое дело ведёт двух таких охотников — вожаков в своих джунглях, я уверен, — по следу Бандар-логов, — учтиво ответил Каа, раздуваясь от любопытства.

— По правде говоря, — начал Балу, — я всего лишь старый и порой очень глупый Учитель Закона у сионийских волчат, а Багира вот…

— …это Багира, — сказал Чёрный Пантера, и челюсти его с лязгом сомкнулись, ибо он не считал нужным прибедняться. — Беда вот в чём, Каа. Эти воришки орехов, эти обрыватели пальмовых листьев украли нашего Человечьего Детёныша, о котором ты, быть может, слышал.

— Я слышал кое-какие вести от Икки (иглы делают его заносчивым) о каком-то человечьем создании, принятом в волчью стаю, но я не поверил. Икки полон историй, наполовину недослышанных и очень скверно пересказанных.

— Но это правда. Такого Человечьего Детёныша ещё не бывало на свете, — сказал Балу. — Лучший, мудрейший и смелейший из человечьих детёнышей — мой собственный ученик, который прославит имя Балу во всех джунглях; и кроме того, я… мы… любим его, Каа.

— Тс! Тс! — сказал Каа, покачивая головой из стороны в сторону. — Я тоже знавал, что такое любовь. Я мог бы рассказать такие истории, что…

— …которые надо слушать ясной ночью, когда все мы будем сыты, чтобы воздать им должное, — быстро сказал Багира. — Наш Человечий Детёныш сейчас в руках Бандар-логов, а мы знаем, что из всего Народа Джунглей они боятся одного только Каа.

— Они боятся одного меня. И не без причины, — сказал Каа. — Болтливые, глупые, тщеславные — тщеславные, глупые и болтливые, вот каковы обезьяны. Но человечьему созданию в их руках не повезло. Им надоедают орехи, которые они срывают, и они бросают их вниз. Они полдня таскают ветку, собираясь сотворить с ней великие дела, а потом ломают её пополам. Тому человечьему созданию не позавидуешь. Они и меня называли… «жёлтой рыбой», кажется, так?

— Червём… червём… земляным червяком, — сказал Багира, — и ещё кое-чем, чего я сейчас не могу повторить от стыда.

— Надо напомнить им, чтобы они почтительно говорили о своём господине. Ааа-ссп! Надо помочь их блуждающей памяти. Ну, куда же они отправились с детёнышем?

— Одни джунгли знают. Кажется, к закату, — сказал Балу. — Мы думали, что ты знаешь, Каа.

— Я? Откуда? Я беру их, когда они попадаются мне на пути, но я не охочусь ни за Бандар-логами, ни за лягушками — ни, если уж на то пошло, за зелёной тиной в бочаге.

— Наверх, наверх! Наверх, наверх! Эгей! Эй-эй! Эй, взгляни наверх, Балу из Сионийской Волчьей Стаи!

Балу поднял голову, чтобы посмотреть, откуда идёт голос, и увидел коршуна Ранна, который нёсся вниз, и солнце блестело на загнутых кверху краях его крыльев. Ранну уже пора было спать, но он облетел все джунгли в поисках Медведя и не заметил его в густой листве.

— Что такое? — спросил Балу.

— Я видел Маугли среди Бандар-логов. Он велел мне сказать вам. Я следил. Бандар-логи унесли его за реку, в обезьяний город — в Холодные Логовища. Они могут пробыть там одну ночь, или десять ночей, или час. Я велел летучим мышам следить в тёмное время. Вот моя весть. Доброй охоты всем вам, там, внизу!

— Полного зоба и крепкого сна тебе, Ранн! — крикнул Багира. — Я вспомню о тебе, когда убью в следующий раз, и отложу голову для тебя одного, о лучший из коршунов!

— Пустое. Пустое. Мальчик знал Главное Слово. Меньшего я сделать не мог, — и Ранн, кружа, снова поднялся к своему насесту.

— Он не забыл, как пользоваться языком, — сказал Балу, гордо посмеиваясь. — Подумать только: такой маленький — и вспомнил Главное Слово птиц, пока его тащили по деревьям!

— Уж очень крепко его в него вколотили, — сказал Багира. — Но я горжусь им, а теперь нам надо идти к Холодным Логовищам.

Все они знали, где это место, но мало кто из Народа Джунглей туда ходил, потому что то, что они называли Холодными Логовищами, было старым покинутым городом, затерянным и погребённым в джунглях, а звери редко селятся там, где когда-то жили люди. Дикий кабан — тот селится, но охотничьи племена — нет. К тому же там жили обезьяны — насколько вообще можно сказать, что они где-нибудь живут, — и ни один уважающий себя зверь не подходил к этому месту на расстояние взгляда, разве что в засуху, когда в полуразрушенных прудах и водоёмах ещё оставалось немного воды.

— Это полночи пути — во весь дух, — сказал Багира, и Балу сделался очень серьёзен. «Я пойду так быстро, как только смогу», — встревоженно сказал он.

— Мы не смеем тебя ждать. Иди следом, Балу. Нам надо спешить быстрым шагом — Каа и мне.

— Есть ноги или нет ног, а от твоих четырёх я не отстану, — коротко сказал Каа. Балу попытался было поспешить, но ему пришлось сесть, тяжело дыша, и потому они оставили его догонять их потом, а Багира помчался вперёд быстрым пантерьим галопом. Каа ничего не говорил, но как ни старался Багира, огромный скальный питон держался с ним вровень. Когда они добежали до горного ручья, Багира вырвался вперёд, потому что перемахнул его прыжком, а Каа плыл, высоко подняв над водой голову и два фута шеи; но на ровной земле Каа наверстал расстояние.

— Клянусь Сломанным Замком, что освободил меня, — сказал Багира, когда опустились сумерки, — ходок ты не медленный!

— Я голоден, — сказал Каа. — К тому же они назвали меня пятнистой лягушкой.

— Червём… земляным червяком, да к тому же жёлтым.

— Всё одно. Идём дальше, — и Каа будто переливался по земле, отыскивая своими немигающими глазами кратчайший путь и не сходя с него.

В Холодных Логовищах Обезьяний Народ вовсе не думал о друзьях Маугли. Они притащили мальчика в Затерянный Город и покуда были очень довольны собой. Маугли никогда прежде не видел индийского города, и хотя этот был почти одной грудой развалин, он показался ему чудесным и великолепным. Какой-то царь построил его давным-давно на невысоком холме. Ещё можно было различить каменные дороги, что вели к разрушенным воротам, где на стёртых, ржавых петлях висели последние щепки дерева. Деревья вросли в стены и проросли сквозь них; зубцы обвалились и истлели, а дикие лианы свешивались из окон башен на стенах густыми, пышными космами.

Холм венчал огромный дворец без крыши, мрамор дворов и фонтанов растрескался и покрылся красными и зелёными пятнами, и даже булыжник во дворе, где некогда жили царские слоны, был выворочен и раздвинут травой и молодыми деревцами. Из дворца видны были ряды и ряды домов без крыш, из которых состоял город, похожие на пустые соты, наполненные чернотой; бесформенная каменная глыба, что была некогда идолом на площади, где сходились четыре дороги; ямы и выбоины на углах улиц, где когда-то стояли общественные колодцы, и расколотые купола храмов, из боков которых пробивались дикие смоковницы. Обезьяны называли это место своим городом и делали вид, будто презирают Народ Джунглей за то, что тот живёт в лесу. И при этом они так и не знали, для чего построены эти здания и как ими пользоваться. Они рассаживались кружками в зале царского совета, искали блох и притворялись людьми; или бегали туда и сюда по домам без крыш, собирали в угол куски штукатурки и старые кирпичи и забывали, куда их спрятали, и дрались, и визжали, толкаясь толпами, а потом бросали драку и принимались играть, носясь вверх и вниз по террасам царского сада, где забавы ради трясли розовые кусты и апельсиновые деревья, чтобы посмотреть, как падают плоды и цветы. Они облазили все переходы и тёмные подземные ходы во дворце и сотни маленьких тёмных комнат, но никогда не помнили, что видели, а чего не видели; и так и слонялись поодиночке, по двое или толпами, уверяя друг друга, что поступают, как люди. Они пили из прудов и взмучивали всю воду, а потом из-за неё дрались, а потом все разом сбивались в толпы и кричали: «Нет в джунглях никого столь мудрого, и доброго, и умного, и сильного, и кроткого, как Бандар-логи!» Потом всё начиналось сызнова, пока город им не надоедал и они не возвращались на верхушки деревьев в надежде, что Народ Джунглей их заметит.

Маугли, воспитанному по Закону Джунглей, такая жизнь не нравилась, и он её не понимал. Обезьяны притащили его в Холодные Логовища под вечер, и вместо того чтобы лечь спать, как сделал бы Маугли после долгого пути, они взялись за руки, пустились в пляс и запели свои дурацкие песни. Одна из обезьян произнесла речь и объявила товарищам, что пленение Маугли открывает новую страницу в истории Бандар-логов, ибо Маугли покажет им, как сплетать ветки и тростник для защиты от дождя и холода. Маугли набрал лиан и начал переплетать их, а обезьяны пытались ему подражать; но уже через несколько минут им это наскучило, и они принялись дёргать друг друга за хвосты или, кашляя, прыгать вверх-вниз на четвереньках.

— Я хочу есть, — сказал Маугли. — Я чужой в этой части джунглей. Принесите мне еды или позвольте мне здесь охотиться.

Двадцать или тридцать обезьян помчались прочь, чтобы принести ему орехов и диких папай. Но по дороге они передрались, а возвращаться с тем, что осталось от плодов, было слишком хлопотно. Маугли был измучен и зол, да ещё и голоден, и он бродил по пустому городу, время от времени подавая Охотничий Клич Чужака, но никто ему не отвечал, и Маугли почувствовал, что попал в очень скверное место. «Всё, что Балу говорил о Бандар-логах, — правда, — подумал он про себя. — У них нет ни Закона, ни Охотничьего Клича, ни вожаков — ничего, кроме глупых слов да маленьких вороватых цепких рук. Так что если меня здесь заморят голодом или убьют, я сам буду во всём виноват. Но я должен попытаться вернуться в свои джунгли. Балу, конечно, меня побьёт, но это лучше, чем гоняться с Бандар-логами за глупыми лепестками роз».

Едва он дошёл до городской стены, как обезьяны потащили его назад, твердя, что он сам не понимает своего счастья, и щипали его, чтобы он был благодарен. Он стиснул зубы и ничего не сказал, но пошёл с кричащими обезьянами на террасу над водоёмами из красного песчаника, наполовину полными дождевой воды. Посреди террасы стояла разрушенная беседка из белого мрамора, построенная для цариц, умерших сто лет назад. Купол её наполовину обвалился и завалил подземный ход из дворца, по которому прежде входили царицы. Но стены были сделаны из мраморных решёток — прекрасной молочно-белой резьбы, украшенной агатами, сердоликами, яшмой и лазуритом, и когда из-за холма поднялась луна, она засветила сквозь узор, и на землю легли тени, похожие на вышивку чёрным бархатом. Как ни был Маугли измучен, сонлив и голоден, он не мог удержаться от смеха, когда Бандар-логи начали, по двадцать разом, рассказывать ему, какие они великие, мудрые, сильные и кроткие и как глупо с его стороны хотеть от них уйти. «Мы великие. Мы свободные. Мы чудесные. Мы самый чудесный народ во всех джунглях! Мы все так говорим, значит, это правда! — кричали они. — А теперь, раз ты новый слушатель и можешь передать наши слова Народу Джунглей, чтобы впредь они нас замечали, мы расскажем тебе всё о наших превосходнейших особах». Маугли не возражал, и обезьяны сотнями и сотнями собрались на террасе слушать, как их собственные ораторы воспевают Бандар-логов, и всякий раз, когда оратор умолкал, чтобы перевести дух, все разом кричали: «Это правда; мы все так говорим». Маугли кивал, и моргал, и говорил «да», когда его о чём-нибудь спрашивали, и голова у него кружилась от шума. «Должно быть, шакал Табаки перекусал весь этот народ, — сказал он себе, — и теперь на них нашло бешенство. Это, конечно, дивани — безумие. Неужели они никогда не спят? Вот идёт туча, сейчас закроет луну. Будь только туча побольше, я мог бы попробовать убежать в темноте. Но я устал».

За той же тучей следили двое добрых друзей из обвалившегося рва под городской стеной, ибо Багира и Каа, хорошо зная, как опасен Обезьяний Народ, когда его много, не хотели ничем рисковать. Обезьяны никогда не дерутся, если их не сто против одного, а мало кому в джунглях по душе такой счёт.

— Я пойду к западной стене, — прошептал Каа, — и быстро спущусь вниз — склон будет мне подмогой. Сотнями они на спину мне не кинутся, но…

— Знаю, — сказал Багира. — Был бы здесь Балу! Но мы должны сделать, что в наших силах. Когда вон та туча закроет луну, я пойду на террасу. Они держат там что-то вроде совета над мальчиком.

— Доброй охоты, — мрачно сказал Каа и скользнул прочь, к западной стене. Она оказалась наименее разрушенной из всех, и большому змею пришлось повозиться, прежде чем он нашёл путь наверх по камням. Туча закрыла луну, и, пока Маугли гадал, что будет дальше, он услышал лёгкие шаги Багиры на террасе. Чёрная Пантера почти бесшумно взлетел вверх по склону и бил — он знал, что не стоит тратить время на укусы, — направо и налево по обезьянам, которые сидели вокруг Маугли кругами в пятьдесят и шестьдесят рядов. Раздался вой страха и ярости, и, когда Багира споткнулся о катающиеся и брыкающиеся тела под собой, одна обезьяна заорала: «Он здесь один! Убейте его! Убейте!» Барахтающаяся куча обезьян, кусаясь, царапаясь, терзая и дёргая, сомкнулась над Багирой, а пятеро или шестеро схватили Маугли, втащили его на стену беседки и столкнули в пролом разбитого купола. Мальчик, воспитанный людьми, сильно расшибся бы, ведь падать было добрых пятнадцать футов, но Маугли упал так, как учил его Балу, и приземлился на ноги.

— Сиди там, — кричали обезьяны, — пока мы не перебьём твоих друзей, а потом мы поиграем с тобой — если Ядовитый Народ оставит тебя в живых.

— Мы с тобой одной крови — ты и я, — сказал Маугли, быстро подав Змеиный Клич. Он слышал шорох и шипение в мусоре вокруг себя и для верности подал Клич ещё раз.

— Именно таксс! Опустите капюшоны, все! — сказали полдюжины тихих голосов (всякая развалина в Индии рано или поздно становится жилищем змей, и старая беседка кишела кобрами). — Стой смирно, Маленький Брат, ибо ноги твои могут повредить нам.

Маугли стоял тихо, как только мог, вглядываясь сквозь резную решётку и прислушиваясь к яростному шуму битвы вокруг Чёрной Пантеры — к воплям, трескотне и вознё, к глубокому хриплому кашлю Багиры, который пятился, вскидывался, изворачивался и бросался вперёд под грудами своих врагов. Впервые с тех пор, как родился, Багира бился за свою жизнь.

«Балу, должно быть, близко; Багира не пришёл бы один», — подумал Маугли. А потом громко крикнул: «К водоёму, Багира! Катись к водоёмам! Катись и ныряй! Добирайся до воды!»

Багира услышал, и крик, говоривший ему, что Маугли цел, придал ему новые силы. Отчаянно, дюйм за дюймом, он пробивался прямо к водоёмам, молча, с остановками. И тогда с развалин стены, ближайшей к джунглям, донёсся раскатистый боевой клич Балу. Старый Медведь сделал всё, что мог, но раньше прийти не сумел. «Багира, — кричал он, — я здесь! Я лезу! Я спешу! Ахувора! Камни скользят у меня под ногами! Дождитесь меня, о гнуснейшие Бандар-логи!» Пыхтя, он взобрался на террасу и тут же скрылся с головой под волной обезьян, но он прочно уселся на задние лапы и, раскинув передние, обхватил столько, сколько мог удержать, а потом принялся бить — шлёп-шлёп-шлёп, — мерно, как шлёпают лопасти гребного колеса. Грохот и плеск сказали Маугли, что Багира пробился к водоёму, куда обезьяны не могли за ним последовать. Пантера лежал, задыхаясь, едва высунув голову из воды, а обезьяны стояли в три ряда на красных ступенях, приплясывая от ярости и готовые броситься на него со всех сторон, если он выйдет помочь Балу. Вот тогда-то Багира поднял мокрый подбородок и в отчаянии подал Змеиный Клич о защите — «Мы с тобой одной крови — ты и я», — ибо он решил, что Каа в последнюю минуту повернул назад. Даже Балу, полузадушенный под обезьянами на краю террасы, не мог не хмыкнуть, услышав, как Чёрная Пантера просит о помощи.

Каа только что перебрался через западную стену и свалился с таким рывком, что камень с её гребня полетел в ров. Он вовсе не собирался упускать ни малейшей выгоды местности и раз-другой свернулся и развернулся, чтобы убедиться, что каждый фут его длинного тела готов к делу. А тем временем битва с Балу продолжалась, и обезьяны вопили вокруг водоёма, где сидел Багира, и летучая мышь Манг, носясь взад и вперёд, разносила весть о великой битве по джунглям, пока не затрубил даже Хатхи, Дикий Слон, а вдалеке разрозненные стаи Обезьяньего Народа проснулись и помчались прыжками по древесным дорогам на помощь своим товарищам в Холодных Логовищах, и шум битвы разбудил всех дневных птиц на много миль вокруг. Тогда Каа двинулся прямо, быстро, жаждая убивать. Боевая сила питона — в сокрушительном ударе его головы, за которым стоят вся сила и тяжесть его тела. Если вы можете вообразить копьё, или таран, или молот весом почти в полтонны, которым правит холодный, спокойный ум, живущий в его рукояти, то вы примерно представите себе, каким был Каа в бою. Питон длиной в четыре-пять футов может сбить человека с ног, если ударит его прямо в грудь, а Каа, как вы знаете, был длиной в тридцать футов. Первый свой удар он нанёс в самую гущу толпы вокруг Балу. Удар был послан с сомкнутой пастью, в молчании, и второго не понадобилось. Обезьяны бросились врассыпную с криками: «Каа! Это Каа! Бегите! Бегите!»

Целые поколения обезьян приучались к послушанию рассказами старших о Каа, ночном воре, который умеет скользить по ветвям так же неслышно, как растёт мох, и уносить самую сильную обезьяну на свете; о старом Каа, который умеет так походить на сухой сук или гнилой пень, что обманываются даже мудрейшие, — пока этот сук их не схватит. Каа был всем, чего обезьяны боялись в джунглях, ибо ни одна из них не знала пределов его силы, ни одна не могла взглянуть ему в лицо и ни одна ещё не вырвалась живой из его объятий. И вот они бежали, заикаясь от ужаса, на стены и крыши домов, а Балу облегчённо вздохнул всей грудью. Мех у него был куда гуще, чем у Багиры, но и ему жестоко досталось в битве. Тогда Каа впервые раскрыл пасть и произнёс одно долгое шипящее слово, и дальние обезьяны, спешившие на защиту Холодных Логовищ, замерли там, где были, съёжившись, так что перегруженные ветви гнулись и трещали под ними. Обезьяны на стенах и в пустых домах прекратили крик, и в тишине, павшей на город, Маугли услышал, как Багира отряхивает мокрые бока, выбираясь из водоёма. Потом гвалт поднялся снова. Обезьяны полезли выше по стенам. Они цеплялись за шеи огромных каменных идолов и визжали, скача вдоль зубчатых стен, а Маугли, приплясывая в беседке, приник глазом к решётке и ухал по-совиному сквозь передние зубы, показывая свою насмешку и презрение.

— Вытащите Человечьего Детёныша из этой ловушки; я больше ничего не могу, — задыхаясь, сказал Багира. — Возьмём Человечьего Детёныша и уйдём. Они могут снова напасть.

— Они не шелохнутся, пока я не прикажу. Стойте так-ссс! — прошипел Каа, и город снова затих. — Я не мог прийти раньше, Брат, но мне кажется, я слышал твой зов, — это было сказано Багире.

— Я… я, может быть, и вскрикнул в бою, — ответил Багира. — Балу, ты ранен?

— Не уверен, что они не разорвали меня на сотню маленьких медвежат, — сказал Балу, степенно встряхивая то одной лапой, то другой. — Ох! Всё болит. Каа, мы, кажется, обязаны тебе жизнью — Багира и я.

— Неважно. Где человечек?

— Здесь, в ловушке. Мне не выбраться! — крикнул Маугли. Над его головой изгибался разбитый купол.

— Заберите его. Он пляшет, как павлин Мао. Он передавит наших детёнышей, — сказали кобры внутри.

— Ха! — сказал Каа, посмеиваясь. — Повсюду у него друзья, у этого человечка. Отойди, человечек. А вы спрячьтесь, о Ядовитый Народ. Я ломаю стену.

Каа внимательно осматривал стену, пока не нашёл в мраморной резьбе потемневшую трещину — слабое место, — сделал головой два-три лёгких удара, чтобы примериться, а потом, подняв над землёй шесть футов своего тела, нанёс носом вперёд полдюжины сокрушительных ударов во всю мощь. Решётка проломилась и рухнула в облаке пыли и мусора, и Маугли выскочил в пролом и бросился между Балу и Багирой — обхватив обеими руками две большие шеи.

— Ты ранен? — спросил Балу, нежно обнимая его.

— Всё болит, я голоден и порядком помят. Но, ох, как жестоко они обошлись с вами, братья мои! Вы в крови.

— Другие тоже, — сказал Багира, облизываясь и глядя на мёртвых обезьян на террасе и вокруг водоёма.

— Это ничего, это ничего, раз ты цел, о гордость моя среди всех лягушат! — всхлипнул Балу.

— Об этом мы рассудим позже, — сказал Багира сухим голосом, который Маугли совсем не понравился. — А вот Каа, которому мы обязаны победой, а ты — жизнью. Поблагодари его по нашему обычаю, Маугли.

Маугли обернулся и увидел голову огромного Питона, покачивающуюся на фут выше его собственной.

— Так вот он какой, человечек, — сказал Каа. — Очень нежная у него кожа, и он не так уж непохож на Бандар-логов. Берегись, человечек, как бы я не принял тебя за обезьяну в каких-нибудь сумерках, когда только что сменю кожу.

— Мы одной крови, ты и я, — ответил Маугли. — Этой ночью я получил от тебя свою жизнь. Моя добыча будет твоей добычей, если ты когда-нибудь будешь голоден, о Каа.

— Благодарю, Маленький Брат, — сказал Каа, хотя глаза его лукаво блеснули. — А кого может убить столь отважный охотник? Я спрашиваю, чтобы последовать за ним, когда он в следующий раз выйдет на охоту.

— Я ничего не убиваю — я слишком мал, — но я загоняю коз к тем, кому они пригодятся. Когда будешь голоден, приходи ко мне и посмотри, правду ли я говорю. Кое-что я умею делать вот этими [он протянул руки], и если ты когда-нибудь попадёшь в ловушку, я, может быть, уплачу долг, который у меня перед тобой, перед Багирой и перед Балу, что стоит здесь. Доброй охоты вам всем, мои учителя.

— Хорошо сказано, — проворчал Балу, ибо Маугли поблагодарил очень учтиво. Питон на минуту легко опустил голову на плечо Маугли. — Храброе сердце и учтивый язык, — сказал он. — Далеко пронесут они тебя по джунглям, человечек. А теперь уходи поскорее со своими друзьями. Иди спать, ибо луна заходит, а то, что последует, тебе видеть не годится.

Луна опускалась за холмы, и ряды дрожащих обезьян, сбившихся в кучу на стенах и зубцах, походили на рваную, трясущуюся бахрому. Балу спустился к водоёму напиться, а Багира принялся приводить в порядок свой мех, когда Каа выскользнул на середину террасы и сомкнул челюсти со звонким щелчком, приковавшим к нему взгляды всех обезьян.

— Луна заходит, — сказал он. — Довольно ли ещё света, чтобы видеть?

Со стен донёсся стон, похожий на ветер в верхушках деревьев: «Мы видим, о Каа».

— Хорошо. Начинается ныне пляска — Пляска Голода Каа. Сидите смирно и смотрите.

Он дважды или трижды повернулся по большому кругу, покачивая головой справа налево. Потом он стал выписывать телом петли и восьмёрки, и мягкие, текучие треугольники, которые расплывались в квадраты и пятиугольники, и свёрнутые холмики — не отдыхая, не торопясь и ни на миг не прерывая своей тихой, гудящей песни. Становилось всё темнее и темнее, пока наконец медленные, переливающиеся кольца не исчезли совсем, но слышен был шорох чешуи.

Балу и Багира застыли как камни, глухо рыча, и шерсть у них на загривках встала дыбом, а Маугли смотрел и дивился.

— Бандар-логи, — сказал наконец голос Каа, — можете ли вы шевельнуть рукой или ногой без моего приказа? Отвечайте!

— Без твоего приказа мы не можем шевельнуть ни рукой, ни ногой, о Каа!

— Хорошо! Подойдите все на шаг ближе ко мне.

Ряды обезьян беспомощно качнулись вперёд, и Балу с Багирой вместе с ними сделали один деревянный шаг вперёд.

— Ближе! — прошипел Каа, и все снова двинулись.

Маугли положил руки на Балу и Багиру, чтобы увести их, и оба больших зверя вздрогнули, словно их пробудили ото сна.

— Держи руку у меня на плече, — прошептал Багира. — Держи её там, не то я пойду назад — пойду назад к Каа. А-ах!

— Это всего лишь старый Каа выводит круги на пыли, — сказал Маугли. — Пойдёмте. И все трое выскользнули через пролом в стене в джунгли.

— Уф! — сказал Балу, когда снова стоял под тихими деревьями. — Никогда больше не возьму я Каа в союзники, — и он отряхнулся всем телом.

— Он знает больше нашего, — сказал Багира, дрожа. — Ещё немного, останься я там, — и я сам вошёл бы к нему в глотку.

— Многие пойдут по этой дороге, прежде чем луна взойдёт снова, — сказал Балу. — Будет у него добрая охота — на его собственный лад.

— Но что всё это значило? — спросил Маугли, который ничего не знал о том, как умеет завораживать питон. — Я видел только, как большой змей выписывал глупые круги, пока не стемнело. А нос-то у него весь разбит. Хо! Хо!

— Маугли, — сердито сказал Багира, — нос у него разбит из-за тебя, так же как мои уши, бока и лапы и шея и плечи Балу искусаны из-за тебя. Ни Балу, ни Багира много дней не смогут охотиться в своё удовольствие.

— Это ничего, — сказал Балу, — Человечий Детёныш снова с нами.

— Верно, но он дорого нам обошёлся — временем, которое можно было провести на доброй охоте, ранами, шерстью — у меня полспины ощипано, — и, наконец, честью. Ибо помни, Маугли: я, Чёрная Пантера, был вынужден просить у Каа защиты, а Пляска Голода сделала нас с Балу глупыми, как малые птахи. Всё это, Человечий Детёныш, вышло из-за твоих игр с Бандар-логами.

— Правда, это правда, — печально сказал Маугли. — Я дурной Человечий Детёныш, и на сердце у меня горько.

— Мф! Что говорит Закон Джунглей, Балу?

Балу не хотел навлекать на Маугли новые беды, но и шутить с Законом не мог, а потому пробормотал: «Раскаяние не отменяет наказания. Но помни, Багира, он ещё очень мал».

— Я буду помнить. Но он натворил беды, и теперь должны быть удары. Маугли, есть ли тебе что сказать?

— Нечего. Я поступил дурно. Балу и ты изранены. Это справедливо.

Багира отвесил ему полдюжины ласковых шлепков — ласковых с точки зрения пантеры (они едва ли разбудили бы хоть одного из его собственных детёнышей), но для семилетнего мальчика это было такой суровой трёпкой, какой вы только можете пожелать себе избежать. Когда всё кончилось, Маугли чихнул и молча поднялся на ноги.

— А теперь, — сказал Багира, — прыгай ко мне на спину, Маленький Брат, и пойдём домой.

Одна из прелестей Закона Джунглей в том, что наказание сводит все счёты. Никаких попрёков потом.

Маугли положил голову Багире на спину и уснул так крепко, что не проснулся, даже когда его опустили на землю в родной пещере.