К трём склянкам утра все уже были на ногах, потому что поднялась сильная волна; и среди них был боцман Тутлс — с линьком в руке и жевательным табаком во рту. Все облачились в пиратскую одежду, обрезанную по колено, лихо побрились и высыпали на палубу настоящей матросской вразвалочку, то и дело подтягивая штаны.
Нечего и говорить, кто был капитаном. Нибс и Джон стали первым и вторым помощником. На борту была женщина. Остальные были простыми матросами и жили в кубрике. Питер уже привязал себя к штурвалу; но он свистал всех наверх и обратился к команде с краткой речью: сказал, что надеется, что они исполнят свой долг, как подобает бравым молодцам, но что ему известно, что они — отребье Рио и Золотого Берега, и если они вздумают на него огрызаться, он их растерзает. Эти грубые, резкие слова задели ту струну, которая понятна морякам, и они дружно грянули «ура». Затем последовало несколько отрывистых команд, корабль развернули и направили носом к материку.
Капитан Пэн, сверившись с корабельной картой, рассчитал, что если погода продержится, то они выйдут к Азорским островам примерно двадцать первого июня, а оттуда ради экономии времени можно будет лететь.
Одни хотели, чтобы корабль стал честным, другие стояли за то, чтобы он остался пиратским; но капитан обращался с ними, как с собаками, и они не смели высказать ему свои желания даже в коллективной петиции, подписанной по кругу. Единственное, что было безопасно, — немедленное повиновение. Слайтли получил дюжину плетей за то, что у него сделался озадаченный вид, когда ему велели измерить глубину. Все сходились на том, что Питер ведёт себя честно лишь сейчас — чтобы усыпить подозрения Венди, — но что всё может перемениться, когда будет готов новый костюм, который она, против своей воли, шила ему из самых злодейских одеяний Крюка. Потом среди них шёпотом поговаривали, что в первую ночь, когда он надел этот костюм, он долго сидел в каюте с мундштуком Крюка во рту, сжав руку в кулак — всю, кроме указательного пальца, который он согнул и грозно поднял вверх, как крюк.
Однако вместо того, чтобы следить за кораблём, нам пора вернуться в тот опустевший дом, откуда трое наших героев так бессердечно упорхнули давным-давно. Как-то совестно, что мы всё это время пренебрегали домом номер четырнадцать; и всё же можно не сомневаться, что миссис Дарлинг нас не винит. Вернись мы раньше, чтобы взглянуть на неё с печальным сочувствием, она, наверное, воскликнула бы: «Не говорите глупостей; при чём тут я? Ступайте-ка лучше обратно и присматривайте за детьми». Пока матери такие, дети будут этим пользоваться — уж будьте уверены.
Даже и теперь мы осмеливаемся заглянуть в знакомую детскую лишь потому, что её законные обитатели уже на пути домой; мы просто спешим их опередить, чтобы проверить, хорошо ли проветрены их постели и не собираются ли мистер и миссис Дарлинг уйти куда-нибудь на вечер. Мы не более чем слуги. И с какой это стати их постели должны быть хорошо проветрены, если они бросили их в такой неблагодарной спешке? Разве не поделом бы им было, если бы они вернулись и узнали, что родители уехали за город на выходные? Это был бы тот самый нравственный урок, в котором они нуждаются с тех пор, как мы с ними познакомились; но, устрой мы всё таким образом, миссис Дарлинг никогда бы нам этого не простила.
Одно мне ужасно хотелось бы сделать — а именно сказать ей, как это водится у авторов, что дети возвращаются, что они будут здесь уже в четверг на следующей неделе. Это начисто испортило бы сюрприз, которого так ждут Венди, Джон и Майкл. Они всё обдумали ещё на корабле: восторг мамы, радостный крик папы, прыжок Нэны, которая бросится обнимать их первой, — тогда как на самом деле им следовало бы готовиться к хорошей порке. Как упоительно было бы испортить всё это, сообщив новость заранее, — чтобы, когда они торжественно войдут, миссис Дарлинг даже не подставила Венди губы для поцелуя, а мистер Дарлинг раздражённо воскликнул: «Чёрт побери, опять эти мальчишки!» Однако даже за это нам никто спасибо не скажет. Мы уже начинаем понимать, что за человек миссис Дарлинг, и можно не сомневаться: она отчитала бы нас за то, что мы лишили детей их маленькой радости.
— Но, дорогая сударыня, до четверга следующей недели ещё десять дней; рассказав вам, как обстоят дела, мы избавим вас от десяти дней горя.
— Да, но какой ценой! Лишив детей десяти минут восторга.
— Ну, если смотреть на дело так!
— А как ещё на него можно смотреть?
Видите ли, у этой женщины не было никакого самолюбия. Я собирался сказать о ней удивительно приятные вещи; но я её презираю и теперь ни одной из них не скажу. Ей и вправду не нужно напоминать, чтобы всё было готово, — потому что всё и так готово. Все постели проветрены, сама она никогда не выходит из дома, и — обратите внимание — окно открыто. Пользы от нас ей никакой, так что мы вполне можем вернуться на корабль. Впрочем, раз уж мы здесь, можно и остаться и поглядеть. Это всё, что нам остаётся, — глядеть со стороны. Никому мы, в сущности, не нужны. Так давайте же смотреть и говорить колкости — в надежде, что какая-нибудь из них заденет.
Единственная перемена, которую можно заметить в ночной детской, — это то, что с девяти вечера до шести утра в ней больше не стоит конура. Когда дети улетели, мистер Дарлинг всем нутром почувствовал, что вина целиком лежит на нём, ведь это он посадил Нэну на цепь, и что она с самого начала и до конца была мудрее его. Конечно, как мы уже видели, он был человек совсем простой; его, пожалуй, можно было бы снова принять за мальчишку, если бы только он мог снять свою лысину; но было в нём и благородное чувство справедливости, и львиная отвага делать то, что казалось ему правильным; и, тревожно и тщательно всё обдумав после бегства детей, он опустился на четвереньки и заполз в конуру. На все ласковые просьбы миссис Дарлинг выйти оттуда он отвечал печально, но твёрдо:
— Нет, родная моя, моё место здесь.
В горьком раскаянии он поклялся, что не покинет конуру, пока его дети не вернутся. Конечно, это было досадно; но всё, что делал мистер Дарлинг, ему приходилось делать через край, иначе он очень скоро бросал это дело. И не было на свете человека смиреннее, чем некогда гордый Джордж Дарлинг, когда он по вечерам сидел в конуре и беседовал с женой об их детях и обо всех их милых повадках.
Очень трогательным было его почтение к Нэне. В конуру он её не пускал, но во всём остальном беспрекословно исполнял её желания.
Каждое утро конуру вместе с сидящим в ней мистером Дарлингом выносили к кебу, который отвозил его на службу, а в шесть он тем же способом возвращался домой. Кое-что о силе характера этого человека станет понятно, если вспомнить, как чувствителен он был к мнению соседей, — и вот теперь каждое его движение вызывало всеобщее изумлённое внимание. В душе он, должно быть, терпел пытку; но он сохранял внешнее спокойствие, даже когда молодёжь потешалась над его домиком, и неизменно учтиво приподнимал шляпу перед каждой дамой, заглянувшей внутрь.
Быть может, это было донкихотство, но это было великолепно. Вскоре сокровенный смысл всего этого вышел наружу, и великое сердце публики было тронуто. Толпы шли за кебом, громко его приветствуя; очаровательные девушки карабкались на него, чтобы получить автограф; в газетах поприличнее появлялись интервью, а светское общество приглашало его на обед, прибавляя: «Непременно приезжайте в конуре».
В тот знаменательный четверг миссис Дарлинг сидела в ночной детской, дожидаясь, когда Джордж вернётся домой, — женщина с очень печальными глазами. Теперь, когда мы присматриваемся к ней поближе и вспоминаем, какой весёлой она была в прежние дни, а всё это ушло только потому, что она потеряла своих малышей, — я чувствую, что так и не смогу сказать о ней ничего гадкого. Если она слишком любила своих никудышных детей, что ж, она ничего не могла с этим поделать. Взгляните на неё: она сидит в кресле, где её сморил сон. Уголок её рта — а на него смотрят прежде всего — почти совсем увял. Рука её беспокойно движется по груди, словно там у неё болит. Одним больше нравится Питер, другим — Венди, а мне больше всех нравится она. Давайте, чтобы её порадовать, шепнём ей во сне, что сорванцы возвращаются. Они и правда уже меньше чем в двух милях от окна и летят изо всех сил, но шепнуть нам нужно только одно: что они уже в пути. Давайте.
Жаль, что мы это сделали: она вскочила и стала звать их по именам, а в комнате никого нет, кроме Нэны.
— Ах, Нэна, мне приснилось, что мои дорогие вернулись.
Глаза у Нэны затуманились, но всё, что она могла, — это ласково положить лапу хозяйке на колени; так они и сидели вдвоём, когда конуру принесли обратно. Когда мистер Дарлинг высовывает голову, чтобы поцеловать жену, мы видим, что лицо у него стало измученнее прежнего, но выражение — мягче.
Он отдал шляпу Лизе, которая приняла её с презрением: воображения у неё не было никакого, и понять побуждения такого человека она была совершенно неспособна. На улице толпа, сопровождавшая кеб до самого дома, всё ещё кричала «ура», и он, естественно, был растроган.
— Послушай их, — сказал он, — это очень отрадно.
— Одна мелюзга, — фыркнула Лиза.
— Сегодня было и несколько взрослых, — заверил он её, слегка покраснев; но когда она вскинула голову, он не сказал ей ни слова упрёка. Успех в обществе не испортил его; он сделал его только добрее. Некоторое время он сидел, высунув голову из конуры, и беседовал с миссис Дарлинг об этом успехе, ободряюще пожимая ей руку, когда она сказала, что надеется, что у него от этого не закружится голова.
— Но будь я слабым человеком, — сказал он. — Боже правый, будь я слабым человеком!
— А ведь ты, Джордж, — робко сказала она, — раскаиваешься по-прежнему, правда?
— Раскаиваюсь, как и прежде, дорогая! Взгляни на моё наказание: я живу в конуре.
— Но это ведь наказание, Джордж, правда? Ты уверен, что оно тебе не нравится?
— Любовь моя!
Можете не сомневаться, она попросила у него прощения; а потом, почувствовав сонливость, он свернулся в конуре калачиком.
— Может, сыграешь мне на детском пианино, чтобы я уснул? — попросил он и, когда она пошла в дневную детскую, необдуманно добавил: — И закрой окно. Мне дует.
— Ах, Джордж, никогда не проси меня об этом. Окно всегда должно быть для них открыто, всегда, всегда.
Теперь настал его черёд просить у неё прощения; и она ушла в дневную детскую и стала играть, а он вскоре уснул; и пока он спал, в комнату влетели Венди, Джон и Майкл.
Ах нет. Мы так написали, потому что именно так они очаровательно задумали всё устроить, когда мы покидали корабль; но с тех пор, видно, что-то случилось, ибо влетели вовсе не они, а Питер и Динь-Динь.
Первые же слова Питера всё объясняют.
— Скорей, Динь, — прошептал он, — закрой окно; запри его на задвижку! Вот так. А теперь нам с тобой надо уходить через дверь; и когда Венди прилетит, она подумает, что мать заперла её снаружи, и ей придётся вернуться со мной.
Теперь-то я понимаю то, что прежде ставило меня в тупик: почему Питер, расправившись с пиратами, не вернулся на остров, предоставив Динь проводить детей до большой земли. Эта хитрость всё время сидела у него в голове.
Вместо того чтобы почувствовать, что поступает дурно, он заплясал от восторга; потом заглянул в дневную детскую посмотреть, кто там играет. Он шепнул Динь: «Это мама Венди! Она красивая леди, но не такая красивая, как моя мама. Рот у неё полон напёрстков, но не так полон, как был у моей мамы».
Разумеется, о своей матери он не знал ровным счётом ничего; но иногда любил ею похвастать.
Мелодии он не знал — а это была «Дом, милый дом», — но знал, что она говорит: «Вернись, Венди, Венди, Венди»; и он торжествующе крикнул: «Вы больше никогда не увидите Венди, леди, потому что окно заперто!»
Он снова заглянул в комнату — посмотреть, почему смолкла музыка, — и теперь увидел, что миссис Дарлинг опустила голову на крышку инструмента и что на глазах у неё сидят две слезинки.
«Она хочет, чтобы я отпер окно, — подумал Питер, — но я не отопру, ни за что!»
Он заглянул ещё раз — слезинки были всё там же, или же их место заняли две другие.
«Она ужасно любит Венди», — сказал он себе. Теперь он сердился на неё за то, что она не понимает, почему ей нельзя получить Венди.
Причина была так проста: «Я её тоже люблю. Не можем же мы оба её получить, леди».
Но леди никак не желала смириться, и ему стало грустно. Он перестал на неё смотреть, но даже тогда она его не отпускала. Он скакал, строил смешные рожи, но стоило ему остановиться, как ему казалось, будто она сидит у него внутри и стучится.
— Ну ладно, ладно, — сказал он наконец и сглотнул. Потом он отпер окно. — Пошли, Динь, — крикнул он, с ужасающим презрением к законам природы, — не нужны нам никакие глупые мамы! — и улетел.
Вот так Венди, Джон и Майкл всё-таки нашли окно открытым, а этого они, конечно, никак не заслуживали. Они опустились на пол, ничуть не стыдясь самих себя, а самый младший уже успел забыть свой дом.
— Джон, — сказал он, с сомнением оглядываясь, — по-моему, я здесь уже бывал.
— Конечно, бывал, глупыш. Вон твоя старая кровать.
— И правда, — сказал Майкл, но не слишком уверенно.
— Смотрите-ка, — крикнул Джон, — конура! — и кинулся к ней заглянуть внутрь.
— Может быть, там Нэна, — сказала Венди.
Но Джон присвистнул. «Ого, — сказал он, — да там внутри человек».
— Это папа! — воскликнула Венди.
— Дайте мне посмотреть на папу, — нетерпеливо попросил Майкл и как следует его разглядел. — Он не такой большой, как пират, которого я убил, — сказал он с таким откровенным разочарованием, что я рад, что мистер Дарлинг спал: было бы грустно, если бы это оказались первые слова, которые он услышал от своего маленького Майкла.
Венди и Джон были несколько озадачены, обнаружив отца в конуре.
— Но ведь, — сказал Джон, как человек, утративший веру в собственную память, — раньше он, кажется, не спал в конуре?
— Джон, — запинаясь, проговорила Венди, — может быть, мы помним прежнюю жизнь не так хорошо, как нам казалось.
На них повеяло холодом; и поделом им.
— Как это беспечно со стороны мамы, — сказал этот юный негодник Джон, — не быть дома, когда мы возвращаемся.
Вот тут-то миссис Дарлинг снова заиграла.
— Это мама! — воскликнула Венди, заглянув в комнату.
— И правда! — сказал Джон.
— Значит, Венди, ты на самом деле не наша мама? — спросил Майкл, который, наверное, совсем засыпал.
— Ох, батюшки! — воскликнула Венди, впервые ощутив настоящий укол раскаяния. — Нам давно уже пора было вернуться.
— Давайте подкрадёмся, — предложил Джон, — и закроем ей глаза ладонями.
Но у Венди, понимавшей, что радостную весть надо сообщить помягче, был план получше.
— Давайте все тихонько юркнем в кровати и будем лежать там, когда она войдёт, будто мы никуда и не уходили.
И вот, когда миссис Дарлинг вернулась в ночную детскую посмотреть, спит ли муж, все кровати оказались заняты. Дети ждали её радостного крика, но его не последовало. Она их видела, но не верила, что они здесь. Понимаете, она так часто видела их в кроватках во сне, что подумала, будто это всё тот же сон, никак её не отпускающий.
Она села в кресло у камина, где в былые дни баюкала их.
Они не могли этого понять, и холодный страх охватил всех троих.
— Мама! — крикнула Венди.
— Это Венди, — сказала она, но всё ещё была уверена, что это сон.
— Мама!
— Это Джон, — сказала она.
— Мама! — крикнул Майкл. Теперь он её узнал.
— Это Майкл, — сказала она и протянула руки к трём маленьким себялюбцам, которых этим рукам больше никогда не обнять. Нет, обняли: руки сомкнулись вокруг Венди, Джона и Майкла, которые выскользнули из кроватей и подбежали к ней.
— Джордж, Джордж! — воскликнула она, когда снова смогла говорить; и мистер Дарлинг проснулся, чтобы разделить её блаженство, и вбежала Нэна. Не могло быть зрелища прелестнее; но некому было его видеть, кроме маленького мальчика, который смотрел в окно снаружи. Он испытал бессчётные восторги, каких другим детям никогда не узнать; но сейчас он глядел в окно на ту единственную радость, путь к которой ему закрыт навсегда.