Одинокий зелёный огонёк, косивший над бухтой Кидда, что неподалёку от устья пиратской реки, отмечал место, где стоял, низко осев в воде, бриг «Весёлый Роджер» — лихого вида судно с обросшим днищем, каждая балка которого была омерзительна, как земля, усыпанная растерзанными перьями. Это был людоед морей, и он едва ли нуждался в бдительном оке, ибо держался на воде неприкосновенным, огороженный ужасом своего имени.
Его окутывало одеяло ночи, сквозь которое ни один звук с него не долетел бы до берега. Звуков было мало, и ни одного приятного, кроме стрекота корабельной швейной машинки, за которой сидел Сми, вечно усердный и услужливый, воплощение заурядности, трогательный Сми. Не знаю, отчего он был так бесконечно трогателен, разве что оттого, что так трогательно об этом не подозревал; но даже сильные мужчины, глядя на него, поспешно отворачивались, и не раз летними вечерами он отворял в Крюке источник слёз и заставлял их течь. Об этом, как и почти обо всём прочем, Сми даже не догадывался.
Несколько пиратов, перегнувшись через фальшборт, вдыхали ночные миазмы; другие развалились у бочек за игрой в кости и карты; а четверо выбившихся из сил, что несли домик, лежали ничком на палубе и даже во сне ловко откатывались то в одну, то в другую сторону, подальше от Крюка, чтобы он, проходя мимо, машинально не полоснул их когтем.
Крюк в раздумье мерил шагами палубу. О непостижимый человек! Это был час его торжества. Питер навсегда убран с его пути, а все остальные мальчишки сидят на бриге и скоро пойдут по доске. Это было самое мрачное его деяние с тех пор, как он привёл к покорности Окорока; и, зная, сколь суетна обитель, именуемая человеком, удивились бы мы, если бы теперь он расхаживал по палубе нетвёрдой походкой, раздуваемый ветрами своего успеха?
Но в походке его не было ликования: она вторила ходу его мрачных мыслей. Крюк был глубоко подавлен.
Таким он бывал часто, когда в ночной тишине на борту корабля беседовал сам с собой. Это оттого, что он был ужасно одинок. Никогда этот загадочный человек не чувствовал себя таким одиноким, как в окружении своих псов. Они были ниже его по общественному положению.
Крюк было не настоящее его имя. Открыть, кем он был на самом деле, даже теперь значило бы всколыхнуть всю страну; но, как уже, наверное, догадались те, кто умеет читать между строк, он учился в знаменитой закрытой школе; и её традиции всё ещё облекали его, как одежда, — впрочем, во многом они одежды и касаются. Так, ему и теперь претило подниматься на борт захваченного судна в том же платье, в котором он шёл на абордаж, и он по-прежнему держался в походке особой изысканной сутулости, принятой в его школе. Но превыше всего он сохранил страсть к хорошему тону.
Хороший тон! Как бы низко он ни пал, он всё ещё знал, что только это по-настоящему и важно.
Из самой глубины души он услышал скрип, словно отворялись ржавые ворота, а сквозь них донеслось суровое тук-тук-тук, как стук молотка ночью, когда не спится. «Соблюдал ли ты сегодня хороший тон?» — таков был их вечный вопрос.
— Слава, слава, эта блестящая побрякушка, — она моя! — воскликнул он.
— Разве это хороший тон — хоть в чём-то отличаться? — ответило тук-тук из его школы.
— Я единственный, кого боялся Окорок, — настаивал он, — а Флинт боялся Окорока.
— Окорок, Флинт — а из какого они пансиона? — последовал язвительный ответ.
Но тревожнее всего была мысль: не дурной ли тон — думать о хорошем тоне?
Эта задача терзала ему нутро. Это был коготь внутри него, поострее железного; и пока он раздирал его, пот стекал по его сальному лицу и оставлял полосы на камзоле. То и дело он проводил рукавом по лицу, но этот ручеёк было не запрудить.
Ах, не завидуйте Крюку.
Его посетило предчувствие скорой кончины. Казалось, страшная клятва Питера взошла на борт корабля. Крюку мрачно захотелось произнести свою предсмертную речь, пока на неё ещё есть время.
— Лучше было бы Крюку, — воскликнул он, — будь у него поменьше честолюбия! О себе в третьем лице он говорил только в самые чёрные свои часы.
— Нет маленьких детей, которые любили бы меня!
Странно, что он об этом подумал, — прежде это никогда его не тревожило; быть может, ему напомнила об этом швейная машинка. Долго он бормотал себе под нос, глядя на Сми, который безмятежно подрубал шов в полной уверенности, что все дети его боятся.
Боятся его! Боятся Сми! В ту ночь на бриге не было ни одного ребёнка, который бы уже не любил его. Он говорил им ужасные вещи и бил их ладонью, потому что кулаком бить не умел, но они только сильнее к нему льнули. Майкл даже примерил его очки.
Сказать бедному Сми, что они находят его милым! У Крюка так и чесались руки это сделать, но это казалось слишком жестоким. Вместо этого он ломал голову над загадкой: почему они находят Сми милым? Он шёл по следу задачи, как ищейка, которой он и был. Если Сми мил, то что же делает его таким? Внезапно напрашивался страшный ответ: «Хороший тон?»
Неужели у боцмана хороший тон, а он сам того не знает, — что и есть самый лучший тон?
Он вспомнил, что, прежде чем тебя примут в «Поп», надо доказать, что ты не знаешь, что он у тебя есть.
С яростным криком он занёс железную руку над головой Сми; но не ударил. Его остановила такая мысль:
— Разорвать человека за то, что у него хороший тон, — что же это будет?
— Дурной тон!
Несчастный Крюк был столь же бессилен, сколь и взмокший, и рухнул ничком, как срезанный цветок.
Псы его, решив, что он на время выбыл из строя, тотчас забыли о дисциплине и пустились в разгульную вакхическую пляску, которая мигом подняла его на ноги, и от человеческой слабости не осталось и следа, словно его окатили ведром воды.
— Тихо, сопляки, — крикнул он, — не то я брошу в вас якорь! — и гам тотчас утих. — Все дети в цепях, чтобы не улетели?
— Так точно.
— Тогда тащите их наверх.
Несчастных пленников выволокли из трюма, всех, кроме Венди, и выстроили перед ним в ряд. Какое-то время он будто не замечал их. Он развалился в своё удовольствие, напевая, и не без мелодичности, обрывки грубой песни и перебирая колоду карт. Время от времени огонёк сигары придавал его лицу немного краски.
— Ну что, молодцы, — живо сказал он, — шестеро из вас нынче ночью пройдутся по доске, но у меня есть места для двух юнг. Кто из вас ими будет?
«Не раздражайте его понапрасну», — наставляла Венди в трюме; поэтому Тутлс вежливо шагнул вперёд. Тутлсу очень не хотелось наниматься к такому человеку, но чутьё подсказало ему, что благоразумно будет переложить ответственность на кого-то отсутствующего; и хотя мальчик он был глуповатый, он знал, что только мамы всегда готовы служить буфером. Все дети знают это про мам и презирают их за это, но постоянно этим пользуются.
Поэтому Тутлс благоразумно объяснил: «Видите ли, сэр, я не думаю, что моей маме понравилось бы, если бы я стал пиратом. А твоей маме понравилось бы, если бы ты стал пиратом, Слайтли?»
Он подмигнул Слайтли, и тот уныло сказал: «Не думаю», — как будто жалел, что всё обстоит иначе. «А твоей маме понравилось бы, если бы ты стал пиратом, Близнец?»
— Не думаю, — сказал первый Близнец, такой же умный, как остальные. — Нибс, а твоей…
— Хватит болтать! — рявкнул Крюк, и говорунов оттащили назад. — Ты, мальчик, — сказал он, обращаясь к Джону, — ты, похоже, не робкого десятка. Неужто тебе ни разу не хотелось стать пиратом, дружище?
А Джону и впрямь порой этого хотелось, когда он корпел над домашними задачками по математике; и его поразило, что Крюк выбрал именно его.
— Я когда-то думал назваться Джеком Кровавая Рука, — неуверенно сказал он.
— И славное имечко. Так мы тебя здесь и будем звать, молодец, если вступишь.
— Как ты думаешь, Майкл? — спросил Джон.
— А меня как вы назовёте, если я вступлю? — спросил Майкл.
— Джо Чёрная Борода.
Майкл, естественно, был впечатлён. «Как ты думаешь, Джон?» Ему хотелось, чтобы решил Джон, а Джону — чтобы решил он.
— А мы останемся почтительными подданными короля? — осведомился Джон.
Сквозь зубы Крюка процедился ответ: «Вам пришлось бы поклясться: „Долой короля!“»
Пожалуй, до сих пор Джон вёл себя не слишком хорошо, но тут он показал себя во всём блеске.
— Тогда я отказываюсь! — крикнул он, грохнув кулаком по бочонку перед Крюком.
— И я отказываюсь! — крикнул Майкл.
— Правь, Британия! — пискнул Кёрли.
Разъярённые пираты надавали им по зубам, а Крюк проревел: «Это решает вашу участь. Ведите сюда их мать. Готовьте доску».
Они были всего лишь мальчишками и побелели, увидев, как Джукс и Чекко готовят роковую доску. Но когда вывели Венди, они постарались выглядеть храбрыми.
Никакими словами не передать, как Венди презирала этих пиратов. Для мальчишек в пиратском ремесле было хоть какое-то очарование; она же видела лишь, что на корабле годами не наводили порядок. Не было ни одного иллюминатора, на грязном стекле которого нельзя было бы написать пальцем «Грязная свинья»; и на нескольких она уже это написала. Но когда мальчики сгрудились вокруг неё, она, разумеется, думала только о них.
— Итак, красавица моя, — сказал Крюк так, словно говорил сиропом, — ты увидишь, как твои дети пройдутся по доске.
Хоть он и был изысканным джентльменом, от напряжённых бесед с самим собой его брыжи запачкались, и он вдруг понял, что она на них смотрит. Он поспешным движением попытался их прикрыть, но было слишком поздно.
— Они умрут? — спросила Венди, посмотрев на него с таким ужасающим презрением, что он чуть не лишился чувств.
— Умрут, — огрызнулся он. — Всем молчать, — злорадно возгласил он, — слушать последние слова матери к её детям.
В эту минуту Венди была великолепна. «Вот мои последние слова, милые мальчики, — твёрдо сказала она. — Мне кажется, у меня есть для вас весточка от ваших настоящих мам, и вот она: „Мы надеемся, что наши сыновья умрут как английские джентльмены“».
Даже пираты притихли в благоговении, а Тутлс истерически выкрикнул: «Я сделаю так, как надеется моя мама. А ты как поступишь, Нибс?»
— Как надеется моя мама. А ты как поступишь, Близнец?
— Как надеется моя мама. Джон, а ты как…
Но к Крюку уже вернулся голос.
— Привязать её! — заорал он.
Привязал её к мачте Сми. «Слушай, милочка, — шепнул он, — я тебя спасу, если пообещаешь быть моей мамой».
Но даже ради Сми она не дала бы такого обещания. «Уж лучше мне совсем не иметь детей», — презрительно сказала она.
Грустно знать, что ни один мальчик не смотрел на неё, пока Сми привязывал её к мачте; все глаза были прикованы к доске — к той последней короткой прогулке, которую им предстояло совершить. Они уже не могли надеяться, что пройдут по ней мужественно, потому что способность думать их покинула; они могли только смотреть и дрожать.
Крюк улыбнулся им, не разжимая зубов, и шагнул к Венди. Он хотел повернуть её лицом к доске, чтобы она видела, как мальчишки один за другим пойдут по ней. Но он так до неё и не дошёл, так и не услышал крика отчаяния, который надеялся из неё исторгнуть. Вместо этого он услышал совсем другое.
Это было страшное тик-так крокодила.
Его услышали все — пираты, мальчишки, Венди; и тотчас все головы повернулись в одну сторону, будто их сдуло ветром, — но не к воде, откуда шёл звук, а к Крюку. Все знали, что то, что сейчас случится, касается его одного и что из действующих лиц они вдруг превратились в зрителей.
Страшно было смотреть, какая перемена с ним произошла. Казалось, ему подрезали каждый сустав. Он рухнул на палубу жалкой кучкой.
Звук неуклонно приближался, а впереди него летела жуткая мысль: «Крокодил сейчас взберётся на корабль!»
Даже железный коготь бессильно повис, словно знал, что вовсе не он нужен нападающему. Оставшись в таком ужасающем одиночестве, любой другой человек так и остался бы лежать там, где упал, зажмурив глаза; но гигантский мозг Крюка всё ещё работал, и, повинуясь ему, капитан пополз на коленях по палубе — как можно дальше от этого звука. Пираты почтительно расступились, давая ему дорогу, и лишь упёршись в фальшборт, он заговорил.
— Спрячьте меня! — хрипло крикнул он.
Они сгрудились вокруг него, отводя глаза от того, что взбиралось на борт. О том, чтобы сражаться с этим, никто и не думал. Это был Рок.
Лишь когда Крюк скрылся от их глаз, любопытство вернуло мальчишкам власть над руками и ногами, и они кинулись к борту посмотреть, как крокодил карабкается на корабль. И тут их ждала самая удивительная неожиданность Ночи из Ночей: на помощь им шёл вовсе не крокодил. Это был Питер.
Он знаками велел им не издавать восторженных криков, которые могли бы возбудить подозрения. А сам продолжал тикать.