Чем скорее мы покончим с этим ужасом, тем лучше. Первым из своего дерева показался Кёрли. Он вынырнул прямо в руки Чекко, который швырнул его Сми, который швырнул его Старки, который швырнул его Биллу Джуксу, который швырнул его Нудлеру, и так его перебрасывали от одного к другому, пока он не упал к ногам чёрного пирата. Всех мальчишек выдернули из деревьев так же безжалостно; и порой в воздухе их было сразу несколько, словно тюков с товаром, которые перекидывают из рук в руки.
С Венди, которая вышла последней, обошлись иначе. С насмешливой учтивостью Крюк приподнял перед ней шляпу и, предложив ей руку, проводил её туда, где остальным затыкали рты. Он проделал это с таким видом, он был так ужасно изыскан, что она, заворожённая, даже не вскрикнула. Она ведь была всего лишь маленькой девочкой.
Наверное, выдавать это — ябедничество, но на мгновение Крюк её очаровал, и мы ябедничаем на неё лишь потому, что её оплошность привела к странным последствиям. Если бы она надменно отняла у него руку (а как бы нам хотелось написать о ней такое!), её швырнули бы по воздуху, как остальных, и тогда Крюк, вероятно, не присутствовал бы, когда связывали детей; а не будь он при этом, он не открыл бы тайну Слайтли, а без этой тайны не смог бы вскоре совершить своё гнусное покушение на жизнь Питера.
Чтобы они не улетели, их связали, скрючив так, что колени оказались у самых ушей; и для этого чёрный пират разрезал верёвку на девять равных кусков. Всё шло хорошо, пока не дошла очередь до Слайтли: он оказался похож на те несносные свёртки, вокруг которых уходит вся бечёвка, так что не остаётся концов, чтобы завязать узел. Пираты в ярости пинали его, как вы пинаете такой свёрток (хотя по справедливости пинать следовало бы бечёвку); и, как ни странно, именно Крюк велел им отставить буйство. Губа его кривилась в злорадном торжестве. Пока его псы лишь обливались потом, потому что стоило им туго стянуть несчастного парнишку в одном месте, как он выпирал в другом, могучий ум Крюка проник глубоко под поверхность Слайтли, доискиваясь не следствий, а причин; и по его ликованию было видно, что он их нашёл. Слайтли, побелевший до самых жабр, понял, что Крюк раскрыл его тайну, а тайна была вот в чём: раз такой раздувшийся мальчишка пролезает в своё дерево, значит, в нём не застрянет и взрослый мужчина среднего сложения. Бедный Слайтли, теперь самый несчастный из всех детей, потому что он смертельно боялся за Питера, горько раскаивался в содеянном. Когда ему бывало жарко, он без удержу пил воду и оттого раздался до нынешней толщины, и вместо того, чтобы похудеть и влезать в своё дерево, он тайком от остальных обстрогал дерево так, чтобы оно подходило ему.
Крюк догадался об этом достаточно, чтобы убедиться: Питер наконец в его власти; но ни слова о мрачном замысле, который теперь созревал в подземных пещерах его ума, не сорвалось с его губ; он лишь знаком показал, что пленников надо доставить на корабль и что сам он останется один.
Как же их доставить? Скрюченных в верёвках, их, конечно, можно было бы скатить с горы, как бочки, но большая часть пути шла через трясину. И снова гений Крюка одолел все трудности. Он указал, что везти их надо в домике. Детей швырнули внутрь, четверо дюжих пиратов взвалили домик на плечи, остальные пристроились сзади, и под ненавистную пиратскую песню странная процессия двинулась через лес. Не знаю, плакал ли кто-нибудь из детей; если и плакал, пение заглушало звук; но когда домик скрывался в лесу, из его трубы вырвалась храбрая, хоть и крошечная, струйка дыма, словно бросая вызов Крюку.
Крюк её увидел, и это сослужило Питеру дурную службу. Это иссушило последний ручеёк жалости к нему, какой ещё мог оставаться в разъярённой груди пирата.
Оставшись один в быстро сгущавшейся ночи, он первым делом на цыпочках подкрался к дереву Слайтли и убедился, что сможет по нему пролезть. Потом он долго стоял в мрачном раздумье; зловещую свою шляпу он положил на траву, чтобы поднявшийся ласковый ветерок мог освежающе поиграть его волосами. Как ни черны были его мысли, голубые глаза его были нежны, как барвинок. Он напряжённо вслушивался, не донесётся ли какой-нибудь звук из нижнего мира, но внизу было так же тихо, как и наверху; дом под землёй казался всего лишь ещё одним пустым жилищем в пустоте. Спит ли тот мальчишка или стоит у подножия дерева Слайтли с кинжалом в руке, поджидая?
Узнать это можно было, только спустившись. Крюк дал плащу мягко соскользнуть на землю, а потом, кусая губы, пока на них не выступила порочная кровь, шагнул в дерево. Он был человек храбрый, но на миг ему пришлось там остановиться и утереть лоб, с которого текло, как с оплывающей свечи. Затем он беззвучно отпустил себя в неизвестность.
Никем не потревоженный, он добрался до дна ствола и снова замер, ловя ртом дыхание, которое едва его не покинуло. Когда глаза привыкли к полумраку, разные предметы в доме под деревьями обрели очертания; но единственным, на чём остановился его жадный взгляд, — тем, что он так долго искал и наконец нашёл, — была большая кровать. На кровати крепко спал Питер.
Не ведая о трагедии, что разыгрывалась наверху, Питер ещё какое-то время после ухода детей весело играл на свирели — без сомнения, довольно жалкая попытка доказать самому себе, что ему всё равно. Потом он решил не пить лекарство, чтобы огорчить Венди. Потом лёг на кровать поверх одеяла, чтобы досадить ей ещё сильнее; ведь она всегда укрывала их одеялом, потому что никогда не знаешь, не продрогнешь ли глубокой ночью. Потом он чуть не заплакал; но ему пришло в голову, как она возмутится, если он вместо этого рассмеётся; и он надменно рассмеялся и посреди смеха уснул.
Иногда, хоть и нечасто, ему снились сны, и были они мучительнее, чем сны других мальчиков. Часами он не мог вырваться из этих снов, хотя жалобно плакал в них. Связаны они были, думаю, с загадкой его существования. В такие минуты Венди обычно брала его с кровати, сажала к себе на колени и утешала милыми способами собственного изобретения, а когда он затихал, укладывала обратно, пока он толком не проснулся, чтобы он не узнал, какому унижению она его подвергла. Но на этот раз он сразу погрузился в сон без сновидений. Одна рука свесилась с края кровати, одна нога была согнута в колене, а недосмеявшийся смех так и застрял у него на губах; рот был открыт, и виднелись маленькие жемчужинки.
Таким беззащитным и нашёл его Крюк. Он молча стоял у подножия дерева, глядя через комнату на своего врага. Неужели ни капли сострадания не шевельнулось в его мрачной груди? Этот человек не был злодеем до конца; он любил цветы (так мне говорили) и сладкую музыку (сам он был отнюдь не последним исполнителем на клавесине); и, признаем откровенно, идиллическая картина глубоко его тронула. Повинуясь лучшей своей стороне, он с неохотой поднялся бы обратно по дереву, если бы не одно обстоятельство.
Остановил его дерзкий вид спящего Питера. Открытый рот, свесившаяся рука, согнутое колено — всё вместе это было таким воплощением самонадеянности, какое, будем надеяться, никогда больше не предстанет глазам, столь чувствительным к его оскорбительности. Это ожесточило сердце Крюка. Если бы ярость разбила его на сотню кусков, каждый из них пренебрёг бы препятствием и бросился бы на спящего.
Хотя свет единственной лампы тускло падал на кровать, сам Крюк стоял в темноте и при первом же крадущемся шаге наткнулся на препятствие — дверь дерева Слайтли. Она не закрывала проём целиком, и он смотрел поверх неё. Нащупывая щеколду, он, к своей ярости, обнаружил, что она внизу, вне его досягаемости. Его воспалённому мозгу показалось тогда, что всё раздражающее в лице и фигуре Питера зримо усилилось, и он затряс дверь и стал кидаться на неё всем телом. Неужели враг всё-таки от него ускользнёт?
Но что это? Красный огонёк в его глазу заметил лекарство Питера, стоявшее на выступе, — только руку протяни. Он сразу понял, что это такое, и тотчас осознал, что спящий в его власти.
Чтобы не попасться живым, Крюк всегда носил при себе страшное зелье, которое сам составил из всех смертоносных перстней, попадавших ему в руки. Их он выварил в жёлтую жидкость, совершенно неведомую науке, — вероятно, самый лютый яд на свете.
Пять капель этого зелья он теперь добавил в чашку Питера. Рука его дрожала, но скорее от ликования, чем от стыда. Делая это, он избегал смотреть на спящего, но не из страха, что жалость лишит его решимости, а просто чтобы не пролить. Потом он бросил на свою жертву долгий злорадный взгляд, повернулся и с трудом вполз вверх по дереву. Когда он вынырнул наверху, он казался самим духом зла, вырвавшимся из своей норы. Нахлобучив шляпу под самым лихим углом, он закутался в плащ, держа один его край перед собой, словно пряча себя от ночи, чернейшей частью которой был, и, странно бормоча что-то себе под нос, крадучись скрылся среди деревьев.
Питер спал. Огонёк замигал и погас, оставив жилище во тьме; а он всё спал. Было, должно быть, не меньше десяти часов по крокодилу, когда он вдруг сел в постели, разбуженный сам не зная чем. Это был тихий осторожный стук в дверь его дерева.
Тихий и осторожный, но в этой тишине он звучал зловеще. Питер шарил в поисках кинжала, пока рука не сжала его. Потом он заговорил.
— Кто там?
Долго не было ответа; потом снова постучали.
— Кто вы?
Ответа нет.
Его пробирала дрожь, а он обожал, когда его пробирает дрожь. В два шага он оказался у двери. В отличие от двери Слайтли, эта закрывала проём целиком, так что он не мог видеть, что за ней, а стучавший не мог видеть его.
— Не открою, пока не заговоришь! — крикнул Питер.
Тогда наконец гость заговорил — прелестным голосом, похожим на звон колокольчика.
— Впусти меня, Питер.
Это была Динь, и он быстро отпер ей. Она влетела в сильном волнении, с раскрасневшимся лицом и в платье, забрызганном грязью.
— Что случилось?
— Ой, ни за что не угадаешь! — воскликнула она и предложила ему угадать с трёх раз. — Выкладывай! — заорал он, и одной безграмотной фразой, длинной, как ленты, которые фокусники вытягивают изо рта, она рассказала, как схватили Венди и мальчиков.
Сердце Питера так и прыгало, пока он слушал. Венди связана и на пиратском корабле — она, которая так любила, чтобы всё было как положено!
— Я её спасу! — крикнул он, бросаясь к оружию. И, бросаясь, подумал, чем бы ещё ей угодить. Он может выпить лекарство.
Рука его сомкнулась на роковом питье.
— Нет! — взвизгнула Динь-Динь, которая слышала, как Крюк, мчась через лес, бормотал о своём злодеянии.
— Почему?
— Оно отравлено.
— Отравлено? Кто мог его отравить?
— Крюк.
— Не говори глупостей. Как Крюк мог сюда спуститься?
Увы, этого Динь-Динь объяснить не могла, потому что даже она не знала мрачной тайны дерева Слайтли. И всё же слова Крюка не оставляли места для сомнений. Чашка была отравлена.
— К тому же, — сказал Питер, вполне себе веря, — я вовсе и не засыпал.
Он поднял чашку. Теперь не до слов — время действовать; и одним из своих молниеносных движений Динь метнулась между его губами и питьём и осушила чашку до дна.
— Динь, да как ты посмела выпить моё лекарство?
Но она не ответила. Она уже шаталась в воздухе.
— Что с тобой? — вскричал Питер, вдруг испугавшись.
— Оно было отравлено, Питер, — тихо сказала она, — и теперь я буду мёртвая.
— Ох, Динь, ты выпила его, чтобы спасти меня?
— Да.
— Но почему, Динь?
Крылья уже едва держали её, но вместо ответа она опустилась ему на плечо и любовно куснула его за нос. Она шепнула ему на ухо: «Глупый ты осёл», — а потом, пошатываясь, добралась до своей комнатки и легла на кровать.
Его голова почти заполнила четвёртую стену её комнатки, когда он в отчаянии опустился возле неё на колени. С каждой минутой её свет становился всё слабее; и он знал, что, если он погаснет, её не станет. Его слёзы так ей нравились, что она протянула свой прекрасный пальчик и дала им по нему стекать.
Голос её был так тих, что сперва он не мог разобрать, что она говорит. Потом разобрал. Она говорила, что, кажется, могла бы снова поправиться, если бы дети верили в фей.
Питер раскинул руки. Детей рядом не было, и стояла ночь; но он обратился ко всем, кому, может быть, снилась Нетландия и кто поэтому был ближе к нему, чем вы думаете: к мальчикам и девочкам в ночных рубашках и к голым индейским малышам в колыбельках, подвешенных на деревьях.
— Вы верите? — крикнул он.
Динь почти бодро села в постели, чтобы услышать свою судьбу.
Ей почудилось, что она слышит утвердительные ответы, а потом она снова засомневалась.
— Как ты думаешь? — спросила она Питера.
— Если вы верите, — крикнул он им, — хлопайте в ладоши; не дайте Динь умереть!
Многие захлопали.
Некоторые — нет.
Несколько гадких зверёнышей зашипели.
Хлопки вдруг смолкли, словно бесчисленные мамы бросились в детские посмотреть, что же там такое творится; но Динь была уже спасена. Сначала окреп её голос, потом она выскочила из постели, а потом уже носилась, сверкая, по комнате, веселее и нахальнее прежнего. Ей и в голову не пришло поблагодарить тех, кто поверил, но до тех, кто шипел, она бы с удовольствием добралась.
— А теперь — спасать Венди!
Луна плыла по облачному небу, когда Питер поднялся из своего дерева, обвешанный оружием и почти ни во что больше не одетый, чтобы отправиться в опасный поход. Не такую ночь он выбрал бы. Он надеялся лететь невысоко над землёй, чтобы ничто необычное не ускользнуло от его глаз; но при таком неверном свете лететь низко значило бы волочить свою тень по деревьям, тревожа птиц и давая знать бдительному врагу, что он не спит.
Теперь он жалел, что дал птицам острова такие странные имена, что они стали совсем дикими и к ним трудно подобраться.
Оставалось лишь пробираться вперёд по обычаю краснокожих, а в этом он, к счастью, был мастер. Но в какую сторону, если он не мог быть уверен, что детей увели на корабль? Лёгкий снежок замёл все следы; и над островом нависла мёртвая тишина, будто Природа на время застыла в ужасе от недавней резни. Он научил детей кое-какой лесной премудрости, которую сам перенял от Тигровой Лилии и Динь-Динь, и знал, что в свой страшный час они вряд ли её забудут. Слайтли, например, если представится случай, сделает зарубки на деревьях, Кёрли будет ронять семена, а Венди оставит платок в каком-нибудь важном месте. Чтобы искать такие знаки, нужно было утро, а ждать он не мог. Верхний мир позвал его, но помогать ему не собирался.
Мимо него прополз крокодил, но больше ни одного живого существа, ни звука, ни движения; и всё же он хорошо знал, что внезапная смерть может поджидать за ближайшим деревом или красться за ним по пятам.
Он дал страшную клятву: «На этот раз — Крюк или я».
То он полз вперёд, как змея, то, снова выпрямившись, перебегал полянку, где играл лунный свет, прижав палец к губам и держа кинжал наготове. Он был ужасно счастлив.