Нападение пиратов было полной неожиданностью — верное доказательство того, что бессовестный Крюк повёл его не по правилам, ибо застать краснокожих врасплох честным путём белому человеку не хватит ума.
По всем неписаным законам войны с дикарями нападает всегда краснокожий, и с хитростью, присущей его племени, он делает это перед самым рассветом, когда, как ему известно, мужество белых падает ниже всего. Белые тем временем возводят грубый частокол на вершине вон того холмистого пригорка, у подножия которого бежит ручей, ибо слишком удалиться от воды — гибель. Там они ждут натиска: новички сжимают револьверы и наступают на сучья, а бывалые преспокойно спят до самого рассвета. Всю долгую чёрную ночь лазутчики-дикари извиваются, как змеи, в траве, не шелохнув ни травинки. Кустарник смыкается за ними так же бесшумно, как песок над нырнувшим в него кротом. Не слышно ни звука — разве только когда они дают волю своему чудесному подражанию одинокому вою койота. Ему отвечают другие храбрецы; а некоторые воют даже лучше самих койотов, у которых это не очень-то хорошо получается. Так тянутся холодные часы, и долгое ожидание ужасно мучительно для бледнолицего, который переживает его впервые; но для бывалого человека эти жуткие крики и ещё более жуткая тишина — всего лишь знак того, как идёт ночь.
Что таков обычный порядок, Крюк знал прекрасно, а потому, пренебрегши им, не может оправдаться незнанием.
Пиканинни, со своей стороны, безоговорочно полагались на его честь, и всё их поведение в ту ночь разительно отличается от его поведения. Они не упустили ничего, что подобало бы доброму имени их племени. С той остротой чувств, которая для цивилизованных народов одновременно чудо и предмет отчаяния, они узнали, что пираты на острове, в тот самый миг, когда один из них наступил на сухую ветку; и в невероятно короткий срок раздались крики койотов. Каждый фут земли между местом, где Крюк высадил свои силы, и домом под деревьями украдкой обследовали храбрецы в мокасинах, надетых пятками вперёд. Они нашли только один пригорок с ручьём у подножия, так что выбора у Крюка не было: здесь ему придётся закрепиться и ждать до самого рассвета. Когда всё было таким образом расчислено с почти дьявольской хитростью, главные силы краснокожих закутались в одеяла и с тем невозмутимым видом, который для них — жемчужина мужества, уселись на корточки над домом детей, дожидаясь холодного часа, когда они начнут сеять бледную смерть.
Здесь-то, грезящими наяву о тех изысканных пытках, которым они подвергнут его на рассвете, и застал этих доверчивых дикарей вероломный Крюк. Судя по рассказам, которые потом сообщили те из лазутчиков, кому удалось спастись от резни, он, кажется, даже не задержался у пригорка, хотя в том сером свете наверняка должен был его видеть: мысль дождаться нападения, по-видимому, от начала до конца так и не посетила его изощрённый ум; он даже не стал выжидать, пока ночь почти пройдёт; он ломился вперёд без всякого расчёта, кроме одного — ринуться в бой. Что оставалось делать сбитым с толку лазутчикам, мастерам любой военной хитрости, кроме этой одной, как не трусить беспомощно за ним следом, гибельно выставляя себя на виду и жалобно издавая крик койота?
Вокруг отважной Тигровой Лилии было с дюжину самых крепких её воинов, и вдруг они увидели, что на них надвигаются коварные пираты. Тогда спала с их глаз пелена, сквозь которую они смотрели на победу. Не пытать им больше у столба. Для них счастливые охотничьи угодья наступали теперь. Они это знали; но держались, как и подобает сыновьям своих отцов. Даже тогда у них ещё было время сомкнуться в фалангу, которую трудно было бы прорвать, если бы они быстро поднялись, но этого им не позволяли традиции их племени. Написано, что благородный дикарь никогда не должен выказывать удивления в присутствии белого. Поэтому, как ни страшно было для них внезапное появление пиратов, они на миг остались неподвижны, ни один мускул не дрогнул, — словно враг явился по приглашению. Лишь затем, доблестно соблюдя традицию, они схватились за оружие, и воздух разорвал боевой клич; но было уже слишком поздно.
Не наше дело описывать то, что было скорее бойней, чем битвой. Так погибли многие из цвета племени пиканинни. Не все они пали неотомщёнными: вместе с Тощим Волком пал Альф Мейсон, которому больше не тревожить Испанский Мэйн, а среди прочих, кто полёг, были Дж. Скури, Ч. Тёрли и эльзасец Фоггерти. Тёрли пал от томагавка грозного воина Пантеры, который в конце концов прорубил себе путь сквозь пиратов вместе с Тигровой Лилией и небольшим остатком племени.
В какой мере Крюк повинен в своей тактике на этот раз — пусть решает историк. Дождись он на пригорке положенного часа, его самого и его людей, вероятно, перерезали бы; и, судя его, справедливо будет это учесть. Пожалуй, ему следовало бы известить противников, что он намерен применить новый метод. С другой стороны, это уничтожило бы внезапность и сделало бы всю его стратегию бесполезной, так что вопрос этот весь опутан трудностями. Во всяком случае, нельзя не испытать невольного восхищения умом, задумавшим столь дерзкий план, и тем зловещим гением, с каким он был исполнен.
Что же чувствовал он сам по отношению к себе в эту минуту торжества? Его псы дорого дали бы, чтобы это узнать, когда, тяжело дыша и вытирая свои абордажные сабли, они собрались на почтительном расстоянии от его крюка и косились хорьими глазками на этого необыкновенного человека. В сердце у него, должно быть, ликовало, но лицо его этого не выдавало: вечно мрачная и одинокая загадка, он держался в стороне от своих приспешников и душой, и телом.
Ночная работа ещё не была окончена, ибо не краснокожих он вышел истреблять; они были лишь пчёлами, которых надо выкурить, чтобы добраться до мёда. Ему нужен был Пэн — Пэн, и Венди, и вся их шайка, но прежде всего Пэн.
Питер был таким маленьким мальчиком, что невольно удивляешься, отчего этот взрослый мужчина так его ненавидел. Правда, Питер швырнул руку Крюка крокодилу, но даже это, вместе с возросшей из-за упорства крокодила опасностью для жизни, вряд ли объясняет столь неумолимую и злобную мстительность. Дело в том, что было в Питере нечто, доводившее пиратского капитана до исступления. Не его отвага, не его милая внешность, не… Нечего ходить вокруг да около: мы прекрасно знаем, что это было, и обязаны об этом сказать. Это была самоуверенность Питера.
Она действовала Крюку на нервы; от неё его железный коготь подёргивался, и по ночам она тревожила его, словно какое-то насекомое. Пока Питер был жив, этот измученный человек чувствовал себя львом в клетке, куда залетел воробей.
Теперь вопрос был в том, как спуститься по деревьям, или, вернее, как спустить туда своих псов? Он обвёл их жадным взглядом, высматривая самых тощих. Те беспокойно заёрзали: они знали, что он не постесняется затолкать их вниз шестами.
А что же тем временем мальчишки? Мы оставили их при первом лязге оружия: они словно обратились в каменные изваяния, разинув рты и умоляюще протягивая руки к Питеру; и возвращаемся к ним, когда рты их закрываются, а руки бессильно опускаются. Грохот наверху стих почти так же внезапно, как поднялся, пронёсся, будто свирепый порыв ветра; но они знают, что, пролетев, он решил их судьбу.
Кто же победил?
Пираты, жадно прислушиваясь у входов в деревья, слышали, как каждый мальчишка задаёт этот вопрос, и, увы, слышали они и ответ Питера.
— Если победили краснокожие, — сказал он, — они будут бить в тамтам; у них это всегда знак победы.
А Сми как раз нашёл тамтам и в эту самую минуту на нём сидел. «Больше вам тамтама не слыхать», — пробормотал он, но, разумеется, неслышно, ибо приказано было хранить строжайшую тишину. К его изумлению, Крюк знаком велел ему бить в тамтам, и до Сми медленно дошло, какое чудовищное коварство таится в этом приказе. Пожалуй, никогда ещё этот простодушный человек так не восхищался Крюком.
Дважды ударил Сми в барабан и замер, злорадно прислушиваясь.
— Тамтам! — услышали негодяи крик Питера. — Индейцы победили!
Обречённые дети ответили радостным «ура», которое прозвучало музыкой для чёрных сердец наверху, и почти сразу снова стали прощаться с Питером. Это озадачило пиратов, но все прочие их чувства потонули в низменном восторге оттого, что враг вот-вот полезет вверх по деревьям. Они ухмылялись друг другу и потирали руки. Быстро и беззвучно Крюк отдал приказания: по одному человеку к каждому дереву, а остальным выстроиться в цепь в двух ярдах друг от друга.