Одним важным следствием стычки в лагуне было то, что краснокожие стали их друзьями. Питер спас Тигровую Лилию от страшной участи, и теперь не было ничего, чего бы она и её воины для него не сделали. Всю ночь они сидели наверху, охраняя дом под землёй и ожидая большого нападения пиратов, которое, очевидно, не могло больше долго откладываться. Даже днём они слонялись поблизости, курили трубку мира и всем своим видом словно намекали, что не прочь бы чем-нибудь полакомиться.
Они называли Питера Великим Белым Отцом и простирались перед ним ниц; и ему это ужасно нравилось — так что, по правде сказать, шло ему не на пользу.
— Великий Белый Отец, — говорил он им весьма величественно, пока они пресмыкались у его ног, — рад видеть, что воины пиканинни охраняют его вигвам от пиратов.
— Моя — Тигровая Лилия, — отвечало это прелестное создание. — Питер Пэн спасать моя, моя его осень хоросий друг. Моя не давать пиратам его обизать.
Она была слишком хороша собой, чтобы так унижаться, но Питер считал, что это ему положено, и снисходительно отвечал: «Это хорошо. Питер Пэн сказал».
Всякий раз, когда он говорил: «Питер Пэн сказал», — это значило, что теперь им следует замолчать, и они смиренно принимали это именно так; но с остальными мальчишками они были вовсе не так почтительны и смотрели на них как на самых обыкновенных воинов. Они говорили им: «Здоро́во!» — и всякое такое; а мальчишек злило то, что Питер, похоже, считал, будто так и надо.
Втайне Венди им немножко сочувствовала, но она была слишком преданной хозяйкой, чтобы выслушивать какие-либо жалобы на отца. «Отцу виднее», — всегда говорила она, что бы она там ни думала про себя. А про себя она думала, что краснокожим не следовало бы называть её скво.
Теперь мы дошли до того вечера, который стал у них известен как Ночь из Ночей — из-за его приключений и того, чем они кончились. День, словно потихоньку собираясь с силами, прошёл почти без происшествий, и вот краснокожие, закутавшись в одеяла, стояли на своих постах наверху, а внизу дети ужинали — все, кроме Питера, который ушёл узнать, который час. Узнать, который час, на острове можно было так: найти крокодила и держаться поблизости, пока не пробьют часы.
Ужин был понарошку — чай, — и они сидели вокруг стола и жадно уплетали; и, право же, от их болтовни и взаимных попрёков шум стоял, как говорила Венди, прямо-таки оглушительный. Конечно, шума она не боялась, но вот чего она никак не допускала — это чтобы они хватали что попало, а потом оправдывались тем, что Тутлс толкнул их под локоть. Было твёрдое правило: за столом никогда не давать сдачи, а предоставлять спор на суд Венди, вежливо подняв правую руку и сказав: «Я жалуюсь на такого-то»; но обычно получалось так, что они либо забывали это сделать, либо делали это слишком часто.
— Тихо! — крикнула Венди, когда в двадцатый раз сказала им, что нельзя говорить всем разом. — Слайтли, милый, твоя кружка пуста?
— Не совсем пуста, мамочка, — сказал Слайтли, заглянув в воображаемую кружку.
— Он ещё даже не начинал пить своё молоко, — вмешался Нибс.
Удар был меткий, и Слайтли ухватился за свой шанс.
— Я жалуюсь на Нибса! — тут же крикнул он.
Однако Джон поднял руку первым.
— Да, Джон?
— Можно я сяду на стул Питера, раз его нет?
— Сесть на стул отца, Джон! — Венди была возмущена. — Разумеется, нет.
— Он нам не настоящий отец, — ответил Джон. — Он даже не знал, как бывают отцами, пока я ему не показал.
Это было ябедничество. — Мы жалуемся на Джона! — закричали Близнецы.
Тутлс поднял руку. Он был настолько скромнее всех остальных — по правде сказать, он был среди них единственным скромным, — что Венди обращалась с ним особенно ласково.
— Мне, наверное, — робко сказал Тутлс, — нельзя быть папой?
— Нельзя, Тутлс.
Уж если Тутлс начинал говорить — а случалось это нечасто, — он имел глупую привычку не останавливаться.
— Раз мне нельзя быть папой, — тяжело проговорил он, — то ты, Майкл, наверное, не дашь мне побыть младенцем?
— Не дам, — отрезал Майкл. Он уже лежал в своей корзинке.
— Раз мне нельзя быть младенцем, — сказал Тутлс, становясь всё тяжелее, и тяжелее, и тяжелее, — может, мне можно быть близнецом?
— Ну уж нет, — ответили Близнецы, — быть близнецом ужасно трудно.
— Раз мне нельзя быть никем важным, — сказал Тутлс, — может, кто-нибудь хочет посмотреть, как я показываю фокус?
— Нет, — ответили все.
Тут он наконец умолк. — Я, по правде, и не надеялся, — сказал он.
И снова началось противное ябедничество.
— Слайтли кашляет на стол.
— Близнецы начали с ватрушек.
— Кёрли берёт и масло, и мёд сразу.
— Нибс разговаривает с набитым ртом.
— Я жалуюсь на Близнецов.
— Я жалуюсь на Кёрли.
— Я жалуюсь на Нибса.
— Ох, боже мой, боже мой! — воскликнула Венди. — Право, иной раз я думаю, что старым девам можно только позавидовать.
Она велела им убрать со стола, а сама села за свою рабочую корзинку — там лежала целая груда чулок, и, как всегда, на каждой коленке по дырке.
— Венди, — возразил Майкл, — я уже слишком большой для колыбели.
— Кто-то же должен лежать в колыбели, — почти сердито ответила она, — а ты самый маленький. Колыбель — это такая милая, домашняя вещь, с ней в доме уютно.
Пока она шила, они играли вокруг неё; сколько счастливых лиц и пляшущих рук и ног, освещённых этим романтическим огнём! Сцена эта стала в доме под землёй совсем привычной, но мы видим её в последний раз.
Наверху послышались шаги, и Венди, уж будьте уверены, узнала их первой.
— Дети, я слышу шаги вашего отца. Он любит, когда вы встречаете его у двери.
Наверху краснокожие простёрлись перед Питером.
— Зорко стерегите, храбрецы. Я всё сказал.
А потом, как бывало уже много раз, весёлые дети стащили его вниз по стволу. Как бывало много раз — но больше никогда не будет.
Он принёс мальчикам орехов, а Венди — точное время.
— Питер, ты их просто балуешь, — жеманно сказала Венди.
— Ах, старушка, — сказал Питер, вешая ружьё.
— Это я ему сказал, что мам называют старушками, — шепнул Майкл Кёрли.
— Я жалуюсь на Майкла, — тут же сказал Кёрли.
Первый Близнец подошёл к Питеру. — Папа, мы хотим танцевать.
— Танцуй на здоровье, малыш, — сказал Питер, который был в отличнейшем расположении духа.
— Но мы хотим, чтобы ты танцевал.
Вообще-то Питер танцевал лучше их всех, но сделал вид, что глубоко возмущён.
— Я! Да у меня старые кости загремят!
— И мамочка тоже.
— Что? — вскричала Венди. — Мать такого выводка — и пойдёт танцевать!
— Но ведь сегодня суббота, вечер, — вкрадчиво напомнил Слайтли.
На самом деле это был вовсе не субботний вечер — хотя, может, и субботний, ведь они давно сбились со счёта дней; но всякий раз, когда им хотелось сделать что-нибудь особенное, они говорили, что сегодня субботний вечер, и делали.
— Конечно, Питер, сегодня субботний вечер, — смягчилась Венди.
— Люди нашего положения, Венди!
— Но ведь только среди своих же отпрысков.
— Верно, верно.
Итак, им сказали, что танцевать можно, но сперва нужно надеть ночные рубашки.
— Ах, старушка, — сказал Питер, отведя Венди в сторонку; он грелся у огня и смотрел на неё сверху вниз, пока она вывязывала пятку, — нет для нас с тобой ничего приятнее вечерком, после дневных трудов, чем отдохнуть у огня, когда малыши рядом.
— Правда, Питер, как славно? — сказала Венди, ужасно польщённая. — Питер, по-моему, у Кёрли твой нос.
— А Майкл весь в тебя.
Она подошла к нему и положила руку ему на плечо.
— Милый Питер, — сказала она, — при такой большой семье я, конечно, уже не так хороша, как прежде, но ведь ты не хочешь меня сменить на другую, правда?
— Нет, Венди.
Сменить её он, конечно, не хотел, но смотрел на неё как-то неловко и моргал — знаете, как человек, который не уверен, спит он или нет.
— Питер, что с тобой?
— Я просто подумал, — сказал он чуточку испуганно. — Ведь это понарошку, правда, что я их отец?
— Ну конечно, — чопорно сказала Венди.
— Понимаешь, — виновато продолжал он, — если бы я был их настоящим отцом, я бы казался таким старым.
— Но они наши, Питер, твои и мои.
— Но не по-настоящему, Венди? — с тревогой спросил он.
— Нет, раз ты этого не хочешь, — ответила она и ясно услышала, как он облегчённо вздохнул. — Питер, — спросила она, стараясь говорить твёрдо, — какие именно чувства ты ко мне питаешь?
— Чувства преданного сына, Венди.
— Так я и думала, — сказала она, отошла и села одна в самом дальнем конце комнаты.
— Ты такая странная, — сказал он в искреннем недоумении, — и Тигровая Лилия точно такая же. Она хочет быть мне кем-то, но говорит, что не мамой.
— Ну ещё бы, конечно, не мамой, — ответила Венди с ужасным нажимом. Теперь-то мы знаем, почему она была предубеждена против краснокожих.
— Тогда кем же?
— Об этом даме говорить не пристало.
— Ну и ладно, — сказал Питер, слегка уязвлённый. — Может, Динь-Динь мне скажет.
— О да, Динь-Динь тебе скажет, — презрительно отрезала Венди. — Она пропащее маленькое создание.
Тут Динь, которая подслушивала у себя в спальне, пропищала что-то дерзкое.
— Она говорит, что гордится тем, что она пропащая, — перевёл Питер.
Его вдруг осенило. — Может, Динь хочет быть моей мамой?
— Осёл ты глупый! — в ярости крикнула Динь-Динь.
Она говорила это так часто, что Венди перевод уже не требовался.
— Я почти с ней согласна, — огрызнулась Венди. Подумать только — Венди огрызается! Но ей и так немало досталось, а она и не подозревала, что случится ещё до конца этой ночи. Если бы она знала, то не стала бы огрызаться.
Никто из них не знал. Может быть, оно и к лучшему. Неведение подарило им ещё один радостный час, и раз уж это был их последний час на острове, порадуемся, что в нём было шестьдесят радостных минут. Они пели и плясали в ночных рубашках. Это была восхитительно жуткая песенка: в ней они притворялись, будто боятся собственных теней, и знать не знали, что совсем скоро их обступят тени, от которых они в настоящем страхе отпрянут. Как буйно-весело они плясали, как колотили друг друга на кровати и вокруг неё! Это был скорее бой подушками, чем танец, а когда он кончился, подушки потребовали ещё один раунд, словно партнёры, которые знают, что, может быть, больше никогда не встретятся. А какие истории они рассказывали, пока не настало время для Вендиной сказки на ночь! Даже Слайтли в тот вечер попробовал рассказать историю, но начало вышло таким чудовищно скучным, что ужаснуло не только остальных, но и его самого, и он мрачно сказал:
— Да, начало скучное. Слушайте, давайте сделаем вид, что это конец.
И вот наконец все улеглись в постель слушать сказку Венди — ту самую сказку, которую они любили больше всех и которую Питер ненавидел. Обычно, когда она начинала её рассказывать, он выходил из комнаты или затыкал уши руками; и, может быть, сделай он что-нибудь одно из этого и на сей раз, они все до сих пор были бы на острове. Но в тот вечер он остался сидеть на своей табуретке; и мы увидим, что из этого вышло.