Последнее, что услышал Питер, прежде чем остался совсем один, — это как русалки одна за другой удалялись в свои опочивальни на дне моря. Он был слишком далеко, чтобы услышать, как захлопываются их двери; но каждая дверь в коралловых пещерах, где они живут, открываясь или закрываясь, звонит в крошечный колокольчик (как во всех самых милых домах на суше), и колокольчики он услышал.
Вода всё поднималась и уже покусывала его за пятки; и, чтобы скоротать время до того, как она проглотит его окончательно, он смотрел на единственный предмет в лагуне. Он думал, что это плывёт клочок бумаги, может быть, обрывок змея, и лениво гадал, долго ли его будет нести к берегу.
Вскоре он с удивлением заметил, что эта штука, несомненно, плывёт по лагуне с какой-то определённой целью: она боролась с приливом и порой одолевала его; и когда она одолевала, Питер, всегда сочувствовавший слабейшей стороне, не мог удержаться от рукоплесканий — такой это был доблестный клочок бумаги.
На самом деле это был вовсе не клочок бумаги, а птица Нет, которая из последних сил пыталась добраться на своём гнезде до Питера. Работая крыльями так, как она научилась с тех пор, как гнездо упало в воду, она умудрялась кое-как править своим странным судёнышком, но к тому времени, когда Питер её узнал, она совсем выбилась из сил. Она приплыла спасти его, отдать ему своё гнездо, хотя в нём лежали яйца. Я, признаться, удивляюсь этой птице: хотя Питер бывал с ней мил, порой он её и мучил. Могу лишь предположить, что она, как миссис Дарлинг и все остальные, растаяла оттого, что у него были все молочные зубы.
Она прокричала ему, зачем приплыла, а он прокричал ей, что она тут делает; но, разумеется, ни тот, ни другая не понимали языка друг друга. В сказках люди запросто разговаривают с птицами, и мне бы сейчас очень хотелось притвориться, будто это как раз такая сказка, и сказать, что Питер толково ответил птице Нет; но правда лучше всего, и я хочу рассказывать вам только о том, что было на самом деле. Так вот, они не только не понимали друг друга, но ещё и позабыли о хороших манерах.
— Я — хочу — чтобы — ты — забрался — в — гнездо, — кричала птица, выговаривая слова как можно медленнее и отчётливее, — и — тогда — тебя — прибьёт — к — берегу, но — я — слишком — устала — чтобы — подогнать — его — ближе — так — что — попробуй — доплыть — до — него — сам.
— Чего ты там раскрякалась? — отозвался Питер. — Почему ты не пускаешь гнездо плыть, как всегда?
— Я — хочу — чтобы — ты… — сказала птица и повторила всё сначала.
Тогда Питер попробовал медленно и отчётливо.
— Чего — ты — там — раскрякалась? — и так далее.
Птица Нет начала раздражаться; у них очень вспыльчивый нрав.
— Ах ты, тупоголовая сойка! — завопила она. — Почему ты не делаешь, что я говорю?
Питер почувствовал, что она его обзывает, и наугад запальчиво огрызнулся:
— Сама такая!
И тут, как ни странно, оба рявкнули одно и то же:
— Заткнись!
— Заткнись!
И всё же птица твёрдо решила спасти его, если только сможет, и последним могучим усилием подогнала гнездо к скале. Потом она взлетела, покинув свои яйца, чтобы он наконец понял, чего она хочет.
Тут он наконец понял, ухватился за гнездо и помахал птице в знак благодарности, пока она порхала над ним. Однако она держалась в небе вовсе не затем, чтобы принять его благодарность, и даже не затем, чтобы посмотреть, как он заберётся в гнездо, а затем, чтобы увидеть, что он сделает с её яйцами.
Яиц было два, больших и белых, и Питер поднял их и призадумался. Птица закрыла лицо крыльями, чтобы не видеть, как им придёт конец, но не удержалась и подглядывала сквозь перья.
Не помню, говорил ли я вам, что на скале торчал шест, вбитый туда какими-то давнишними буканьерами, чтобы отметить место, где зарыт клад. Дети нашли эти сверкающие сокровища и, когда на них находило озорство, швыряли целые пригоршни моидоров, бриллиантов, жемчуга и пиастров чайкам, а те кидались на них, думая, что это еда, и улетали, в ярости от подлой шутки, которую с ними сыграли. Шест так и стоял там, и Старки повесил на него свою шляпу — глубокую, просмолённую, непромокаемую, с широкими полями. Питер положил яйца в эту шляпу и пустил её по лагуне. Она держалась на воде превосходно.
Птица Нет сразу поняла, что он затеял, и криком выразила ему своё восхищение; и, увы, Питер закукарекал, соглашаясь с ней. Потом он забрался в гнездо, водрузил в нём шест вместо мачты и повесил на него свою рубашку вместо паруса. В тот же миг птица слетела на шляпу и снова уютно уселась на свои яйца. Её понесло в одну сторону, а его в другую, и оба кричали «ура».
Разумеется, высадившись на берег, Питер вытащил свой барк в таком месте, где птица легко могла бы его найти; но шляпа пришлась ей так по душе, что гнездо она бросила. Его носило по воде, пока оно не развалилось, а Старки часто приходил на берег лагуны и с горьким чувством смотрел, как птица сидит на его шляпе. Поскольку мы её больше не увидим, стоит, пожалуй, упомянуть здесь, что все птицы Нет теперь строят гнёзда именно такой формы — с широкими полями, на которых птенцы выходят подышать воздухом.
Велико было ликование, когда Питер добрался до дома под землёй почти одновременно с Венди, которую змей носил то туда, то сюда. У каждого мальчишки нашлось о чём рассказать; но, пожалуй, самым большим приключением было то, что они на несколько часов опоздали лечь спать. Это так их раздуло от важности, что они пускались на разные уловки, лишь бы не ложиться ещё дольше, — например, требовали бинтов; но Венди, хоть и гордилась тем, что все они снова дома целые и невредимые, пришла в ужас от того, как поздно, и закричала: «Спать, спать!» — таким голосом, которого нельзя было ослушаться. Зато на следующий день она была ужасно нежна, раздала бинты всем до единого, и они до самого отбоя играли в то, что хромают и носят руки на перевязи.