Одним из первых дел Питера на следующий день было снять мерку с Венди, Джона и Майкла для полых деревьев. Крюк, как вы помните, насмехался над мальчишками за то, что им якобы нужно по дереву на каждого, но это было невежество: если дерево тебе не впору, лазать вверх и вниз трудно, а среди мальчишек не нашлось бы и двух совершенно одинакового размера. Если дерево тебе впору, ты наверху втягиваешь воздух — и вниз едешь ровно с той скоростью, какая нужна, а чтобы подняться, то вдыхаешь, то выдыхаешь и так ввинчиваешься наверх. Разумеется, когда освоишь это движение, проделываешь всё не задумываясь, и ничего изящнее и быть не может.
Но впору быть необходимо, и Питер снимает с вас мерку для дерева так же тщательно, как для костюма, с той лишь разницей, что костюм подгоняют под вас, а вас приходится подгонять под дерево. Обычно это делается совсем просто — например, надеваешь слишком много одёжек или слишком мало, — но если вы бугристы в неудобных местах или единственное свободное дерево странной формы, Питер с вами кое-что проделывает, и после этого вы оказываетесь впору. А уж оказавшись впору, нужно очень стараться и дальше оставаться впору, и это, как к своей радости обнаружила Венди, держит всю семью в превосходной форме.
Венди и Майкл пришлись по своим деревьям с первой же попытки, а вот Джона пришлось немного переделать.
После нескольких дней упражнений они уже сновали вверх и вниз так же весело, как вёдра в колодце. И как же горячо полюбили они свой дом под землёй — особенно Венди! Он состоял из одной большой комнаты, как и положено всякому порядочному дому, с полом, в котором можно было копать, если захочется пойти порыбачить, и на этом полу росли крепкие грибы прелестного цвета, служившие табуретками. Посреди комнаты изо всех сил старалось вырасти дерево Нет, но каждое утро они спиливали ствол вровень с полом. К чаепитию он всегда снова вырастал фута на два, и тогда на него клали дверь, и всё вместе становилось столом; а как только со стола убирали, ствол снова спиливали, и места для игр становилось больше. Был там огромный очаг, который оказывался почти в любом месте комнаты, где только вздумается развести огонь, и над ним Венди натягивала верёвки из лыка и развешивала на них стирку. Кровать днём прислоняли к стене, а в половине седьмого опускали, и тогда она занимала чуть ли не полкомнаты; и все мальчишки, кроме Майкла, спали на ней, лёжа, как сардины в банке. Существовало строгое правило: переворачиваться на другой бок нельзя, пока кто-нибудь не подаст сигнал, и тогда переворачивались все разом. Майклу тоже полагалось бы на ней спать, но Венди непременно хотелось иметь младенца, а он был самым маленьким, и вы же знаете, каковы женщины, — короче говоря, его подвесили в корзинке.
Всё было грубо и просто, примерно так, как устроили бы подземный дом медвежата, окажись они в тех же обстоятельствах. Но была в стене одна ниша, не больше птичьей клетки, — личные покои Динь-Динь. Её можно было отгородить от остального дома крошечной занавеской, которую Динь, великая привереда, всегда задёргивала, когда одевалась или раздевалась. Ни у одной женщины, как бы велика она ни была, не нашлось бы будуара и спальни, соединённых в одно, изысканнее этих. Ложе, как она его неизменно называла, было подлинной «королевой Маб» на гнутых ножках; а покрывала она меняла в зависимости от того, какие плодовые деревья были в цвету. Зеркало у неё было «Кот в сапогах», а таких, без единой щербинки, торговцам у фей известно теперь всего три; умывальник — «Пирожная корочка», двусторонний, комод — подлинный «Прекрасный Шестой», а ковёр и коврики — лучшего (раннего) периода «Марджери и Робина». Для пущей красоты имелась ещё люстра в стиле «Блошки», но освещала свою резиденцию она, конечно, сама. Динь глубоко презирала весь остальной дом, что, пожалуй, было неизбежно, а её спаленка, при всей своей красоте, выглядела довольно заносчиво — словно нос, навсегда задранный кверху.
Наверное, Венди всё это особенно очаровывало ещё и потому, что её буйные мальчишки задавали ей столько хлопот. Право же, бывали целые недели, когда она, разве что кроме как вечером с чулком в руках, ни разу не поднималась наверх. Стряпня, скажу я вам, держала её нос над самым горшком, и даже если в горшке ничего не было, даже если и горшка-то не было, ей всё равно приходилось следить, чтобы он вовремя закипел. Никогда нельзя было знать наверняка, будет ли настоящая еда или только понарошку; всё зависело от прихоти Питера: он мог есть, по-настоящему есть, если это было частью игры, но не мог набивать живот просто ради того, чтобы почувствовать себя набитым, — а ведь это большинство детей любит больше всего на свете, а на втором месте — разговаривать об этом. Понарошку было для него так взаправду, что во время такой трапезы было видно, как он круглеет. Конечно, это было тяжко, но приходилось просто следовать за ним, и если вам удавалось доказать ему, что стали болтаться в своём дереве, он позволял вам набить живот.
Любимое время Венди для шитья и штопки наступало, когда все уже легли спать. Тогда, как она выражалась, у неё была передышка для себя самой, и она тратила её на то, чтобы шить им новые вещи и ставить двойные заплаты на коленки, потому что коленки у всех них просто горели.
Садясь перед целой корзиной их чулок, где каждая пятка была с дыркой, она всплёскивала руками и восклицала: «Ах, боже мой, право, иной раз мне кажется, что старым девам можно только позавидовать!»
И лицо её сияло, когда она это восклицала.
Вы ведь помните про её ручного волка. Так вот, он очень скоро обнаружил, что она прилетела на остров, и разыскал её, и они просто бросились друг другу в объятия. С тех пор он повсюду ходил за ней по пятам.
Много ли думала она, по мере того как шло время, о любимых родителях, которых оставила дома? Это трудный вопрос, потому что совершенно невозможно сказать, как идёт время в Нетландии, где его отсчитывают лунами и солнцами, а их там куда больше, чем на большой земле. Но боюсь, что Венди не очень-то тревожилась об отце и матери; она была совершенно уверена, что они всегда будут держать окно открытым, чтобы она могла влететь обратно, и это давало ей полный душевный покой. Беспокоило её порой другое: Джон помнил родителей лишь смутно, как людей, которых когда-то знал, а Майкл охотно верил, что она и вправду его мама. Это её немного пугало, и, благородно стремясь исполнить свой долг, она пыталась закрепить у них в памяти прежнюю жизнь, устраивая им по ней письменные экзамены, как можно больше похожие на те, что сама писала в школе. Остальным мальчишкам это показалось ужасно интересным, и они непременно захотели участвовать, и смастерили себе грифельные доски, и сидели вокруг стола, писали и усиленно размышляли над вопросами, которые она написала на другой доске и пустила по кругу. Вопросы были самые обыкновенные: «Какого цвета были глаза у мамы? Кто был выше, папа или мама? Мама была блондинка или брюнетка? По возможности ответьте на все три вопроса». «(А) Напишите сочинение не менее чем в 40 слов на тему „Как я провёл последние каникулы“ или „Сравнение характеров папы и мамы“. Выбрать только одну тему». Или: «(1) Опишите, как смеётся мама; (2) Опишите, как смеётся папа; (3) Опишите мамино бальное платье; (4) Опишите конуру и её обитательницу».
Всё это были обычные повседневные вопросы вроде этих, и если не можешь ответить, полагалось ставить крестик; и просто ужас, сколько крестиков наставил даже Джон. Единственным мальчишкой, кто ответил на все вопросы, был, разумеется, Слайтли, и никто не надеялся так горячо выйти на первое место, но ответы его были совершенно нелепые, и на самом деле он оказался последним — печальная история.
Питер в состязании не участвовал. Во-первых, он презирал всех мам, кроме Венди, а во-вторых, он был единственным мальчишкой на острове, который не умел ни писать, ни читать по складам — ни единого, даже самого коротенького словечка. Он был выше всего этого.
Между прочим, все вопросы были написаны в прошедшем времени. Какого цвета были глаза у мамы, и так далее. Венди, видите ли, тоже начинала забывать.
Приключения, разумеется, как мы ещё увидим, случались каждый день; но примерно в это время Питер с помощью Венди придумал новую игру, которая страшно его увлекла, — пока он вдруг не потерял к ней всякий интерес, что, как вам уже говорили, всегда случалось с его играми. Игра состояла в том, чтобы притворяться, будто никаких приключений нет, и делать то, что Джон и Майкл делали всю жизнь: сидеть на табуретках, подкидывать мячики, толкать друг друга, ходить на прогулки и возвращаться, не убив даже какого-нибудь гризли. Посмотреть, как Питер сидит на табуретке и ничего не делает, стоило бы; в такие минуты он поневоле принимал торжественный вид — сидеть смирно казалось ему таким смешным занятием. Он хвастался, что ходил гулять для здоровья. Несколько солнц подряд это были для него самые новые из всех приключений; и Джону с Майклом тоже приходилось делать вид, что они в восторге, иначе он обошёлся бы с ними сурово.
Он часто уходил один, и когда возвращался, никогда нельзя было знать наверняка, было у него приключение или нет. Он мог забыть о нём так начисто, что ничего не рассказывал, а потом выйдешь — и находишь труп; а мог, напротив, наговорить о нём с три короба, а трупа так и не найдёшь. Иногда он приходил домой с перевязанной головой, и тогда Венди ворковала над ним и промывала её тёплой водой, а он рассказывал ослепительную историю. Но, знаете, она никогда не была до конца уверена. Было, впрочем, много приключений, про которые она знала, что они правдивы, потому что сама в них участвовала, и ещё больше таких, которые были правдивы хотя бы отчасти, потому что в них участвовали другие мальчишки и уверяли, что всё это чистая правда. Чтобы описать их все, понадобилась бы книга толщиной с англо-латинский и латинско-английский словарь, и самое большее, что мы можем сделать, — это рассказать одно в качестве образчика самого обычного часа на острове. Трудность в том, какое выбрать. Не взять ли стычку с краснокожими в ущелье Слайтли? Дело было кровопролитное и особенно любопытное тем, что показывает одну из странностей Питера: посреди драки он вдруг переходил на другую сторону. В ущелье, когда победа ещё колебалась, клонясь то туда, то сюда, он крикнул: «Сегодня я краснокожий; а ты кто, Тутлс?» И Тутлс ответил: «Краснокожий; а ты кто, Нибс?» а Нибс сказал: «Краснокожий; а ты кто, Близнец?» — и так далее; и все они стали краснокожими; и, разумеется, на этом драка и кончилась бы, если бы настоящие краснокожие, очарованные методами Питера, не согласились на этот раз побыть потерянными мальчишками, и тогда все снова ринулись в бой, ещё яростнее прежнего.
Поразительным итогом этого приключения было… — но мы ведь ещё не решили, что расскажем именно его. Может быть, лучше рассказать о ночном нападении краснокожих на дом под землёй, когда несколько из них застряли в полых деревьях и их пришлось вытаскивать, как пробки? Или можно рассказать, как Питер спас жизнь Тигровой Лилии в Русалочьей лагуне и так сделал её своей союзницей.
Или рассказать о том пироге, который испекли пираты, чтобы мальчишки его съели и погибли; и как они подкладывали его то в одно хитрое местечко, то в другое; но Венди всякий раз выхватывала его из рук своих детей, так что со временем он утратил всю свою сочность, стал твёрдым, как камень, и пошёл в ход как метательный снаряд, а Крюк споткнулся о него в темноте.
Или, допустим, рассказать о птицах, которые дружили с Питером, особенно о птице Нет, которая свила гнездо на дереве, нависавшем над лагуной, и как гнездо упало в воду, а птица всё равно продолжала сидеть на яйцах, и Питер приказал её не тревожить. Это прелестная история, и конец её показывает, какой благодарной может быть птица; но если рассказывать её, придётся рассказать и всё приключение в лагуне, а это, конечно, значило бы рассказать два приключения вместо одного. Приключение покороче, но ничуть не менее захватывающее, — это попытка Динь-Динь с помощью нескольких уличных фей переправить спящую Венди на большую землю на огромном плавучем листе. К счастью, лист не выдержал, и Венди проснулась, решила, что пора купаться, и приплыла обратно. Или, опять же, можно выбрать, как Питер бросил вызов львам: он начертил вокруг себя стрелой круг на земле и предложил им его переступить, и хотя он ждал часами, а другие мальчишки и Венди, затаив дыхание, следили с деревьев, ни один лев не осмелился принять вызов.
Какое же из этих приключений нам выбрать? Лучше всего бросить монетку.
Я бросил, и выиграла лагуна. Прямо даже жаль, что не выиграли ущелье, или пирог, или лист Динь. Конечно, я мог бы бросить ещё раз и решить дело до двух побед из трёх; но, пожалуй, честнее будет держаться лагуны.