Полёт

«Вторая направо и прямо до самого утра».

Вот так, по словам Питера, и надо лететь в Нетландию; но даже птицы, у которых есть карты и которые сверяются с ними на ветреных углах, не отыскали бы её по таким указаниям. Питер, видите ли, говорил просто первое, что взбредёт в голову.

Поначалу спутники доверяли ему безоговорочно, а летать было так упоительно, что они теряли время, кружа вокруг церковных шпилей и всего высокого, что попадалось по пути и приходилось им по вкусу.

Джон и Майкл устраивали гонки, причём Майклу давали фору.

Они с презрением вспоминали, что не так уж давно считали себя молодцами оттого, что умели облететь комнату.

Не так уж давно. Но как давно? Они летели уже над морем, когда эта мысль начала всерьёз тревожить Венди. Джону казалось, что это уже второе море и третья ночь.

Иногда было темно, а иногда светло, и то им было очень холодно, то опять слишком жарко. Правда ли они временами чувствовали голод или только притворялись, потому что у Питера был такой весёлый новый способ их кормить? Способ его был такой: гнаться за птицами, у которых в клюве была пища, годная для людей, и выхватывать её; тогда птицы бросались вдогонку и выхватывали её обратно; и все они весело гонялись друг за другом много миль и наконец расставались, выражая друг другу всяческое благорасположение. Но Венди с мягким беспокойством заметила, что Питер, похоже, не знает, что это довольно странный способ добывать себе хлеб с маслом, и даже не знает, что бывают и другие способы.

Спать им хотелось, разумеется, не понарошку, а по-настоящему; и это было опасно, потому что стоило им задремать, как они тут же падали вниз. Самое ужасное, что Питер находил это смешным.

— Опять полетел! — радостно кричал он, когда Майкл вдруг камнем падал вниз.

— Спаси его, спаси! — кричала Венди, с ужасом глядя на жестокое море далеко внизу. В конце концов Питер нырял сквозь воздух и подхватывал Майкла у самой воды, и делал он это изумительно; но он всегда дожидался последней минуты, и чувствовалось, что занимает его собственная ловкость, а вовсе не спасение человеческой жизни. К тому же он любил разнообразие, и забава, захватившая его в одну минуту, вдруг переставала его занимать, так что всегда оставалась вероятность, что в следующий раз, когда ты будешь падать, он даст тебе упасть.

Он умел спать в воздухе и не падать, просто лёжа на спине и паря, но это, по крайней мере отчасти, потому, что он был такой лёгкий: если зайти сзади и подуть, он летел быстрее.

— Будь с ним повежливее, — шепнула Венди Джону, когда они играли в «Делай как я».

— Тогда скажи ему, чтобы перестал выпендриваться, — сказал Джон.

Играя в «Делай как я», Питер пролетал над самой водой и на лету касался хвоста каждой акулы — так на улице ведёшь пальцем по железной ограде. Повторить за ним это у них получалось не слишком удачно, так что, пожалуй, это и правда смахивало на выпендрёж, тем более что он то и дело оглядывался посмотреть, сколько хвостов они пропустили.

— Вы должны быть с ним любезны, — внушала Венди братьям. — Что мы будем делать, если он нас бросит!

— Вернёмся обратно, — сказал Майкл.

— А как мы без него найдём дорогу обратно?

— Ну, тогда полетим дальше, — сказал Джон.

— В том-то и ужас, Джон. Нам придётся лететь дальше, потому что мы не знаем, как остановиться.

Это была правда: Питер забыл показать им, как останавливаться.

Джон сказал, что на худой конец им надо просто лететь всё прямо и прямо, ведь земля круглая, и рано или поздно они непременно вернутся к собственному окну.

— А кто будет добывать нам еду, Джон?

— Я довольно ловко выхватил кусочек из клюва у того орла, Венди.

— С двадцатой попытки, — напомнила ему Венди. — И даже если мы научимся ловко добывать еду, посмотри, как мы натыкаемся на облака и всё прочее, когда его нет рядом, чтобы подать нам руку.

Они и правда то и дело натыкались. Летали они теперь уверенно, хотя всё ещё слишком много брыкались; но стоило им увидеть впереди облако, как чем больше они старались его облететь, тем вернее в него врезались. Будь с ними Нэна, у Майкла давно уже была бы повязка на лбу.

Сейчас Питера с ними не было, и им было довольно одиноко там, наверху, одним. Он летал настолько быстрее их, что мог вдруг умчаться из виду, чтобы пережить какое-нибудь приключение без них. Он спускался, смеясь над чем-то ужасно смешным, что сказал звезде, но что именно — уже забыл; или поднимался, весь в прилипшей русалочьей чешуе, и при этом не мог толком сказать, что же такое случилось. Детей, которые ни разу не видели русалки, это, право, довольно-таки раздражало.

— А если он так быстро их забывает, — рассуждала Венди, — как мы можем надеяться, что он будет и дальше помнить нас?

И в самом деле, иногда, возвращаясь, он их не помнил, во всяком случае не очень хорошо. Венди была в этом уверена. Она видела, как узнавание появлялось в его глазах лишь в ту минуту, когда он уже собирался поздороваться с ними мимоходом и лететь дальше; однажды ей даже пришлось назвать его по имени.

— Я Венди, — взволнованно сказала она.

Ему стало очень стыдно. «Слушай, Венди, — шепнул он ей, — если когда-нибудь заметишь, что я тебя забываю, ты просто всё время повторяй: „Я Венди“, — и тогда я вспомню».

Разумеется, утешение это было так себе. Зато, чтобы загладить вину, он показал им, как лечь плашмя на крепкий попутный ветер, и это оказалось такой приятной переменой, что они проделали это несколько раз и убедились, что так можно преспокойно спать. Они бы и подольше поспали, но Питеру спать быстро надоедало, и вскоре он уже кричал своим капитанским голосом: «Здесь сходим!» Так, изредка ссорясь, но в общем весело и шумно, они приближались к Нетландии; ибо спустя много лун они всё-таки до неё добрались, и, что ещё удивительнее, всё это время летели почти точно в нужную сторону — пожалуй, не столько благодаря Питеру или Динь, сколько потому, что остров сам их искал. Только так и можно увидеть эти волшебные берега.

— Вот он, — спокойно сказал Питер.

— Где, где?

— Там, куда показывают все стрелы.

И в самом деле, миллион золотых стрел указывал детям на остров, и все их направлял друг детей, солнце, которому хотелось, чтобы они наверняка не сбились с дороги, прежде чем оно оставит их на ночь.

Венди, Джон и Майкл привстали в воздухе на цыпочки, чтобы впервые взглянуть на остров. Как ни странно, все они сразу его узнали и, пока на них не напал страх, приветствовали его не как что-то, о чём долго мечтали и наконец увидели, а как старого знакомого, к которому возвращаешься домой на каникулы.

— Джон, вон лагуна!

— Венди, смотри, черепахи закапывают яйца в песок!

— Слушай, Джон, я вижу твоего фламинго со сломанной ногой!

— Смотри, Майкл, вон твоя пещера!

— Джон, а что это там в кустах?

— Это волчица с волчатами. Венди, по-моему, это твой волчонок!

— Вон моя лодка, Джон, с проломленными бортами!

— Да нет же. Мы ведь сожгли твою лодку.

— Всё равно это она. Слушай, Джон, я вижу дым над лагерем краснокожих!

— Где? Покажи, и я по тому, как вьётся дым, скажу, вышли ли они на тропу войны.

— Вон там, сразу за Таинственной рекой.

— Теперь вижу. Да, они точно на тропе войны.

Питера слегка раздосадовало, что они столько всего знают, но если ему хотелось взять над ними верх, то его торжество было уже близко, — разве я не говорил вам, что вскоре на них напал страх?

Он пришёл вместе с уходящими стрелами, и остров погрузился во мрак.

В прежние времена, дома, Нетландия всегда начинала казаться чуточку тёмной и грозной, когда подходило время ложиться спать. Тогда в ней появлялись неисследованные места и расползались всё шире, в них двигались чёрные тени, хищные звери рычали теперь совсем по-другому, а главное — ты уже не был уверен, что победишь. Ты бывал очень рад, что горят ночники. Тебе даже нравилось, когда Нэна говорила, что вот это просто каминная полка, а Нетландия — всё понарошку.

Конечно, в те дни Нетландия и была понарошку, но теперь она стала настоящей, и ночников не было, и с каждой минутой становилось всё темнее, — а где же Нэна?

До сих пор они летели порознь, но теперь жались поближе к Питеру. Его беспечность наконец-то пропала, глаза сверкали, и всякий раз, как они касались его, по ним пробегала дрожь. Теперь они были над страшным островом и летели так низко, что порой деревья задевали их ноги. В воздухе не было видно ничего жуткого, и всё же продвигались они медленно и с трудом, точно пробиваясь сквозь вражеские силы. Иногда они просто повисали в воздухе, пока Питер не принимался колотить по нему кулаками.

— Они не хотят, чтобы мы приземлились, — объяснил он.

— Кто «они»? — шёпотом спросила Венди, вздрагивая.

Но он не мог или не хотел сказать. Динь-Динь спала у него на плече, но теперь он разбудил её и отправил вперёд.

Иногда он замирал в воздухе и чутко прислушивался, приложив руку к уху, а иногда вглядывался вниз глазами такими яркими, что казалось, они вот-вот просверлят в земле две дырки. Проделав всё это, он летел дальше.

Храбрость его была почти пугающей. «Хочешь сейчас приключение, — небрежно спросил он Джона, — или сначала попьёшь чаю?»

Венди поспешно сказала: «Сначала чай», — и Майкл благодарно сжал её руку, но более храбрый Джон заколебался.

— А какое приключение? — осторожно спросил он.

— Прямо под нами, в пампасах, спит пират, — сказал ему Питер. — Если хочешь, спустимся и убьём его.

— Я его не вижу, — сказал Джон после долгого молчания.

— А я вижу.

— А вдруг, — сказал Джон слегка охрипшим голосом, — он проснётся?

Питер возмутился. «Неужели ты думаешь, что я стал бы убивать его спящего! Я бы сначала его разбудил, а потом убил. Я всегда так делаю».

— Ничего себе! И много ты их убиваешь?

— Уйму.

Джон сказал: «Вот здорово!» — но решил сначала попить чаю. Он спросил, много ли сейчас на острове пиратов, и Питер ответил, что столько он ещё никогда не видывал.

— А кто у них сейчас капитан?

— Крюк, — ответил Питер, и лицо его стало очень суровым, когда он произнёс это ненавистное слово.

— Дж. Крюк?

— Он самый.

Тут Майкл и вправду заплакал, и даже Джон мог говорить только судорожными глотками, потому что слава Крюка была им известна.

— Он был боцманом у Чёрной Бороды, — хрипло прошептал Джон. — Он хуже их всех. Он единственный, кого боялся сам Окорок.

— Он самый, — сказал Питер.

— А какой он? Большой?

— Уже не такой большой, как раньше.

— Это как?

— Я отрубил от него кусочек.

— Ты?!

— Да, я, — резко сказал Питер.

— Я не хотел тебя обидеть.

— Ну ладно.

— Но слушай, какой кусочек?

— Правую руку.

— Значит, теперь он не может драться?

— Ещё как может!

— Левой?

— У него вместо правой руки железный крюк, и он им рвёт и царапает.

— Царапает!

— Слушай, Джон, — сказал Питер.

— Да?

— Скажи: «Есть, сэр!»

— Есть, сэр!

— Есть одна вещь, — продолжал Питер, — которую обязан пообещать каждый мальчишка, что служит под моим началом, и ты тоже должен.

Джон побледнел.

— Вот она: если мы встретим Крюка в открытом бою, ты должен оставить его мне.

— Обещаю, — преданно сказал Джон.

Пока что им было не так жутко, потому что с ними летела Динь, и в её свете они могли различать друг друга. К несчастью, она не умела лететь так же медленно, как они, и потому ей приходилось кружить вокруг них, так что они двигались словно внутри сияющего нимба. Венди это очень нравилось, пока Питер не указал на недостатки.

— Она говорит, — сказал он, — что пираты заметили нас ещё до темноты и выкатили Длинного Тома.

— Большую пушку?

— Да. И, конечно, они не могут не видеть её света, а если догадаются, что мы рядом с ним, то непременно пальнут.

— Венди!

— Джон!

— Майкл!

— Вели ей сейчас же улететь, Питер, — закричали все трое разом, но он отказался.

— Она думает, что мы сбились с пути, — сухо ответил он, — и ей довольно страшно. Неужели вы думаете, что я отошлю её совсем одну, когда ей страшно!

На миг световой круг разорвался, и что-то ласково и легонько ущипнуло Питера.

— Тогда скажи ей, — взмолилась Венди, — чтобы она погасила свой свет.

— Она не может его погасить. Это, пожалуй, единственное, чего феи не умеют. Он гаснет сам, когда она засыпает, — совсем как звёзды.

— Тогда скажи ей, чтобы сейчас же заснула, — почти приказал Джон.

— Она не может спать, если ей не хочется спать. Это второе, чего феи не умеют.

— По-моему, — проворчал Джон, — только эти две вещи и стоит уметь.

Тут его ущипнули, но совсем не ласково.

— Будь хоть у одного из нас карман, — сказал Питер, — мы могли бы нести её в нём. Однако они пустились в путь в такой спешке, что на всех четверых не нашлось ни единого кармана.

Тут ему пришла в голову счастливая мысль. Шляпа Джона!

Динь согласилась путешествовать в шляпе, если шляпу понесут в руке. Нёс её Джон, хотя Динь надеялась, что её понесёт Питер. Вскоре шляпу взяла Венди, потому что Джон сказал, что она бьёт его по коленке на лету; и это, как мы увидим, привело к беде, ибо Динь-Динь терпеть не могла быть хоть чем-то обязанной Венди.

В чёрном цилиндре свет был совершенно не виден, и они летели дальше в молчании. Такой глубокой тишины они ещё никогда не знали; лишь однажды её нарушил далёкий плеск — это, как объяснил Питер, дикие звери пили воду у брода, — и ещё раз скрежещущий звук, который мог быть скрипом трущихся друг о друга ветвей, но Питер сказал, что это краснокожие точат ножи.

Потом смолкли и эти звуки. Майклу стало ужасно одиноко. «Хоть бы что-нибудь загремело!» — воскликнул он.

И, словно в ответ на его просьбу, воздух расколол самый оглушительный грохот, какой он когда-либо слышал. Это пираты выпалили в них из Длинного Тома.

Раскаты прокатились по горам, и эхо, казалось, свирепо вопило: «Где они, где они, где они?»

Вот так жестоко узнали трое перепуганных детей разницу между островом понарошку и тем же островом, ставшим явью.

Когда небеса наконец успокоились, Джон и Майкл обнаружили, что они одни в темноте. Джон машинально перебирал ногами по воздуху, а Майкл, сам не умея держаться в воздухе, держался.

— Тебя подстрелили? — дрожащим шёпотом спросил Джон.

— Я ещё не проверял, — шёпотом ответил Майкл.

Теперь-то мы знаем, что никого не задело. Зато Питера ветром от выстрела унесло далеко в море, а Венди подбросило вверх, и рядом с ней не осталось никого, кроме Динь-Динь.

Хорошо было бы для Венди, если бы она в эту минуту выронила шляпу.

Не знаю, пришла ли эта мысль Динь внезапно или она задумала всё ещё по дороге, но она тотчас выпорхнула из шляпы и принялась заманивать Венди на погибель.

Динь была не вся плохая; вернее, сейчас-то она была вся плохая, но зато иногда бывала вся хорошая. Феям приходится быть либо тем, либо другим, потому что они такие маленькие, что в них, к несчастью, помещается только одно чувство за раз. Меняться им, впрочем, разрешается, только перемена должна быть полной. Сейчас она была полна ревности к Венди. Что она говорила своим прелестным звоном, Венди, разумеется, понять не могла, и, по-моему, среди этого были и нехорошие слова, но звучало это ласково, и она летала взад и вперёд, явно говоря: «Лети за мной, и всё будет хорошо».

Что ещё оставалось бедной Венди? Она звала Питера, Джона и Майкла, но в ответ слышала лишь насмешливое эхо. Она ещё не знала, что Динь ненавидит её яростной ненавистью настоящей женщины. И вот, растерянная, уже пошатываясь на лету, она последовала за Динь навстречу своей гибели.