Ещё какое-то мгновение после того, как мистер и миссис Дарлинг ушли из дому, ночники у кроватей троих детей горели ясно. Это были ужасно славные маленькие ночники, и невольно хочется, чтобы они сумели не уснуть и увидеть Питера; но огонёк Венди моргнул и так широко зевнул, что двое других тоже зевнули, и не успели они закрыть рты, как все три погасли.
Теперь в комнате был другой свет, в тысячу раз ярче ночников, и за то время, что мы это рассказываем, он успел побывать во всех ящиках детской, разыскивая тень Питера, перерыть платяной шкаф и вывернуть наизнанку все карманы. На самом деле это был вовсе не свет: свет получался оттого, что нечто так быстро металось туда-сюда, но стоило ему на секунду замереть, и вы видели, что это фея, не длиннее вашей ладони, но всё ещё подрастающая. Это была девочка по имени Динь-Динь, изысканно наряженная в листик-скелетик с низким квадратным вырезом, сквозь который её фигурка была видна в самом выгодном свете. Она была слегка склонна к полноте.
Через миг после того, как появилась фея, окно распахнулось от дыхания маленьких звёзд, и в комнату спрыгнул Питер. Часть пути он нёс Динь-Динь на руках, и ладонь у него всё ещё была перепачкана волшебной пыльцой.
— Динь-Динь, — тихонько позвал он, убедившись, что дети спят, — Динь, где ты? — А она как раз сидела в кувшине, и ей там чрезвычайно нравилось: она ещё никогда не бывала в кувшине.
— Ну вылезай же из этого кувшина и скажи: ты знаешь, куда они дели мою тень?
Ему ответил прелестнейший звон, будто зазвенели золотые колокольчики. Это язык фей. Вы, обыкновенные дети, никогда его не слышите, но если бы услышали, то поняли бы, что однажды уже слышали его прежде.
Динь сказала, что тень в большом ящике. Она имела в виду комод, и Питер набросился на ящики, обеими руками раскидывая их содержимое по полу, как короли швыряют медяки толпе. Через минуту он уже завладел своей тенью и на радостях забыл, что запер Динь-Динь в ящике.
Если он вообще о чём-то думал — а я не верю, что он когда-либо думал, — то думал он, что они с тенью, стоит их поднести друг к другу, сольются, как капли воды; а когда этого не случилось, он пришёл в ужас. Он попробовал приклеить её мылом из ванной, но и это не помогло. Питера пробрала дрожь, он сел на пол и заплакал.
От его всхлипов проснулась Венди и села в постели. Она ничуть не испугалась, увидев, что на полу детской плачет незнакомец; ей было только приятно любопытно.
— Мальчик, — учтиво сказала она, — почему ты плачешь?
Питер тоже умел быть чрезвычайно вежливым — он перенял великосветские манеры на церемониях у фей, — и он поднялся и прекрасно ей поклонился. Она была очень довольна и прекрасно поклонилась ему с кровати.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Венди Мойра Анджела Дарлинг, — ответила она не без удовольствия. — А тебя как зовут?
— Питер Пэн.
Она и так уже была уверена, что это наверняка Питер, но имя всё-таки показалось ей сравнительно коротким.
— И всё?
— Да, — довольно резко сказал он. Он впервые почувствовал, что имя у него коротковато.
— Мне очень жаль, — сказала Венди Мойра Анджела.
— Ничего, — сглотнул Питер.
Она спросила, где он живёт.
— Вторая направо, — сказал Питер, — и прямо до самого утра.
— Какой смешной адрес!
У Питера упало сердце. Он впервые подумал, что адрес, может быть, и правда смешной.
— Ничего не смешной, — сказал он.
— Я хотела сказать, — любезно пояснила Венди, вспомнив, что она тут хозяйка, — это так и пишут на письмах?
Лучше бы она не упоминала про письма.
— Не получаю я никаких писем, — презрительно сказал он.
— Но твоя мама ведь получает письма?
— Нет у меня мамы, — сказал он. Мало того что мамы у него не было — у него не было ни малейшего желания её заводить. Он считал, что мам сильно переоценивают. Венди же сразу почувствовала, что перед ней трагедия.
— Ах, Питер, неудивительно, что ты плакал, — сказала она, вылезла из постели и подбежала к нему.
— Я плакал вовсе не из-за мам, — довольно возмущённо сказал он. — Я плакал, потому что у меня тень не приклеивается. И вообще я не плакал.
— Она отвалилась?
— Да.
Тут Венди увидела на полу тень, совсем замызганную, и ей стало ужасно жалко Питера. «Какой кошмар!» — сказала она, но не смогла сдержать улыбки, увидев, что он пытался приклеить тень мылом. Ну до чего же по-мальчишески!
К счастью, она сразу поняла, что делать. «Её надо пришить», — сказала она чуточку снисходительно.
— Что такое «пришить»? — спросил он.
— Ты ужасно невежественный.
— Ничего подобного.
Но она торжествовала, наслаждаясь его невежеством. «Я тебе её пришью, малыш», — сказала она, хотя он был с неё ростом, достала свой швейный несессер и пришила тень Питеру к ноге.
— Наверное, будет немножко больно, — предупредила она.
— Ой, я не заплачу, — сказал Питер, который уже был убеждён, что ни разу в жизни не плакал. И он стиснул зубы и не заплакал, и вскоре тень уже вела себя как положено, хотя была ещё немного помята.
— Наверное, надо было её погладить, — задумчиво сказала Венди, но Питеру, как всякому мальчишке, было всё равно, как он выглядит, и он уже скакал по комнате в диком восторге. Увы, он уже забыл, что своим блаженством обязан Венди. Он думал, что прикрепил тень сам. — Какой же я умный! — восторженно кукарекал он. — Ах, до чего же я умный!
Унизительно признаваться, но это самодовольство Питера было одним из самых пленительных его качеств. Скажу с беспощадной откровенностью: на свете не бывало мальчишки самоуверенней.
Но в ту минуту Венди была возмущена. «Ах ты задавака! — воскликнула она с убийственным сарказмом. — Я, конечно, ничего не сделала!»
— Ты немножко помогла, — небрежно сказал Питер и продолжал плясать.
— Немножко! — надменно ответила она. — Если от меня никакого толку, я могу по крайней мере удалиться, — и она с величайшим достоинством прыгнула в постель и накрылась одеялом с головой.
Чтобы заставить её выглянуть, он сделал вид, будто уходит, а когда это не помогло, сел на край кровати и легонько потыкал её ногой. «Венди, — сказал он, — не удаляйся. Я не могу не кукарекать, Венди, когда я собой доволен». Она всё равно не выглядывала, хотя жадно слушала. «Венди, — продолжал он голосом, перед которым ещё не устояла ни одна женщина, — Венди, от одной девочки больше толку, чем от двадцати мальчишек».
А Венди была женщиной до кончиков ногтей, хотя ногти эти были совсем крошечные, и она выглянула из-под одеяла.
— Ты правда так думаешь, Питер?
— Правда.
— По-моему, это ужасно мило с твоей стороны, — объявила она, — и я, пожалуй, встану, — и она села рядом с ним на край кровати. Ещё она сказала, что может подарить ему поцелуй, если он хочет, но Питер не понял, о чём она, и выжидательно протянул руку.
— Неужели ты не знаешь, что такое поцелуй? — спросила она, потрясённая.
— Узнаю, когда ты мне его дашь, — сухо ответил он, и, чтобы не задеть его чувств, она дала ему напёрсток.
— А теперь, — сказал он, — хочешь, я подарю тебе поцелуй? — и она ответила чуть чопорно: — Будь так добр. Она даже несколько уронила себя, подставив ему лицо, но он всего лишь положил ей в ладонь пуговицу-жёлудь, так что она медленно вернула лицо на прежнее место и мило сказала, что будет носить его поцелуй на цепочке на шее. И хорошо, что она повесила его на эту цепочку, потому что впоследствии он спас ей жизнь.
В нашем кругу, когда людей знакомят, принято спрашивать друг друга о возрасте, и потому Венди, которая всегда любила поступать как положено, спросила Питера, сколько ему лет. Вопрос был для него не слишком удачный: это было как экзаменационный билет по грамматике, когда хочется, чтобы спросили про английских королей.
— Не знаю, — смущённо ответил он, — но я совсем молодой. Он и правда ничего об этом не знал, а только кое-что подозревал, но наугад сказал: — Венди, я убежал из дому в тот день, когда родился.
Венди очень удивилась, но и заинтересовалась; и с очаровательной гостиной учтивостью, тронув свою ночную рубашку, дала ему понять, что он может сесть поближе.
— Это потому, что я услышал, как папа с мамой, — объяснил он вполголоса, — говорят, кем я стану, когда вырасту и буду мужчиной. Теперь он страшно разволновался. — Не хочу я никогда становиться мужчиной, — страстно сказал он. — Хочу всегда быть маленьким мальчиком и веселиться. Вот я и убежал в Кенсингтонский сад и долго-долго жил там среди фей.
Она посмотрела на него с величайшим восхищением, и он решил, что это потому, что он убежал из дому, а на самом деле — потому, что он был знаком с феями. Венди жила такой домашней жизнью, что знакомство с феями показалось ей чем-то совершенно восхитительным. Она засыпала его вопросами о них, к его удивлению, потому что феи ему порядком досаждали — путались под ногами и всё такое, — и ему, честно говоря, иногда приходилось их поколачивать. И всё же в целом они ему нравились, и он рассказал ей, откуда взялись феи.
— Понимаешь, Венди, когда первый младенец впервые засмеялся, его смех рассыпался на тысячу кусочков, и все они разлетелись вприпрыжку, и с этого начались феи.
Скучный разговор, но она, домоседка, слушала с удовольствием.
— И поэтому, — добродушно продолжал он, — на каждого мальчика и каждую девочку должно быть по одной фее.
— Должно быть? А разве нет?
— Нет. Понимаешь, дети теперь столько всего знают, что быстро перестают верить в фей, и каждый раз, когда какой-нибудь ребёнок говорит: „Я не верю в фей“, где-то падает замертво одна фея.
Право, он решил, что про фей они поговорили достаточно, и тут ему пришло в голову, что Динь-Динь что-то уж очень притихла. «Ума не приложу, куда она подевалась», — сказал он, вставая, и позвал Динь по имени. Сердце Венди так и затрепетало от внезапного волнения.
— Питер, — воскликнула она, вцепившись в него, — неужели ты хочешь сказать, что в этой комнате фея?!
— Только что была здесь, — сказал он слегка нетерпеливо. — Ты её не слышишь? — и они оба прислушались.
— Я слышу только, — сказала Венди, — что-то вроде звона колокольчиков.
— Ну так это и есть Динь, это язык фей. Кажется, я тоже её слышу.
Звук шёл из комода, и Питер сделал весёлое лицо. Никто на свете не умел выглядеть таким весёлым, как Питер, и смех его был чудеснейшим булькающим переливом. У него до сих пор был его самый первый смех.
— Венди, — ликуя, прошептал он, — по-моему, я запер её в ящике!
Он выпустил бедную Динь из ящика, и она заметалась по детской, визжа от ярости. «Не говори таких вещей», — огрызнулся Питер. «Мне, конечно, очень жаль, но откуда мне было знать, что ты в ящике?»
Венди его не слушала. «Ах, Питер, — воскликнула она, — если бы она хоть на минутку замерла и дала мне на себя посмотреть!»
— Они почти никогда не стоят на месте, — сказал он, но на один миг Венди увидела, как романтическая фигурка опустилась на часы с кукушкой. — Ах, какая прелесть! — воскликнула она, хотя лицо Динь всё ещё было искажено гневом.
— Динь, — любезно сказал Питер, — эта леди говорит, что хотела бы, чтобы ты была её феей.
Динь-Динь ответила дерзостью.
— Что она говорит, Питер?
Ему пришлось переводить. «Она не очень вежливая. Она говорит, что ты большая уродливая девчонка и что фея она моя».
Он попытался урезонить Динь. «Ты же знаешь, Динь, что не можешь быть моей феей, потому что я джентльмен, а ты леди».
На это Динь ответила такими словами: «Дурак ты набитый», — и скрылась в ванной. «Она самая обыкновенная фея, — извиняющимся тоном объяснил Питер, — её зовут Динь-Динь, потому что она чинит кастрюли и чайники».
К этому времени они уже сидели вдвоём в кресле, и Венди засыпала его новыми вопросами.
— Если ты теперь не живёшь в Кенсингтонском саду…
— Иногда всё ещё живу.
— Но где ты теперь живёшь больше всего?
— С потерянными мальчишками.
— А кто они такие?
— Это дети, которые выпадают из колясок, пока няня смотрит в другую сторону. Если за ними не придут через семь дней, их отправляют далеко-далеко в Нетландию, чтобы покрыть расходы. Я у них капитан.
— Как, должно быть, весело!
— Да, — сказал хитрый Питер, — но нам довольно одиноко. Понимаешь, у нас нет женского общества.
— Разве среди них нет девочек?
— Ну что ты; девочки, знаешь ли, слишком умные, чтобы выпадать из колясок.
Это ужасно польстило Венди. «По-моему, — сказала она, — ты просто чудесно говоришь о девочках; а вот Джон нас попросту презирает».
В ответ Питер встал и спихнул Джона с кровати вместе с одеялами — одним пинком. Венди это показалось несколько развязным для первого знакомства, и она с жаром заявила ему, что в её доме он не капитан. Однако Джон продолжал так безмятежно спать на полу, что она позволила ему там остаться. «И я знаю, что ты хотел сделать мне приятное, — смягчившись, сказала она, — так что можешь меня поцеловать».
На минуту она забыла, что он ничего не смыслит в поцелуях. «Я так и думал, что ты захочешь его обратно», — с некоторой горечью сказал он и предложил вернуть ей напёрсток.
— Ах ты господи, — сказала милая Венди, — я не про поцелуй, я про напёрсток.
— А это что такое?
— Вот что. Она поцеловала его.
— Забавно! — серьёзно сказал Питер. — А теперь можно, я подарю тебе напёрсток?
— Если хочешь, — сказала Венди, на этот раз держа голову прямо.
Питер наградил её напёрстком, и почти сразу же она взвизгнула. — Что такое, Венди?
— Как будто кто-то дёрнул меня за волосы.
— Это, наверное, Динь. Никогда ещё она так не озорничала.
И действительно, Динь снова носилась по комнате, сыпля оскорблениями.
— Она говорит, что будет так делать каждый раз, когда я дам тебе напёрсток, Венди.
— Но почему?
— Почему, Динь?
И снова Динь ответила: «Дурак ты набитый». Питер не понимал почему, но Венди поняла, и она была самую чуточку разочарована, когда он признался, что прилетал к окну детской не ради неё, а чтобы послушать сказки.
— Понимаешь, я не знаю ни одной сказки. Никто из потерянных мальчишек не знает ни одной сказки.
— Какой ужас, — сказала Венди.
— А ты знаешь, — спросил Питер, — почему ласточки вьют гнёзда под крышами домов? Чтобы слушать сказки. Ах, Венди, твоя мама рассказывала тебе такую чудесную сказку.
— Какую сказку?
— Про принца, который никак не мог найти даму в хрустальной туфельке.
— Питер, — взволнованно сказала Венди, — это была Золушка, и он её нашёл, и они жили долго и счастливо.
Питер так обрадовался, что вскочил с пола, где они сидели, и поспешил к окну.
— Куда ты? — с тревогой воскликнула она.
— Рассказать остальным мальчишкам.
— Не уходи, Питер, — взмолилась она, — я знаю столько сказок.
Это её собственные слова, слово в слово, так что не приходится отрицать: это она первая его соблазнила.
Он вернулся, и теперь в глазах у него был жадный блеск, который должен был бы её встревожить, но не встревожил.
— Ах, какие сказки я могла бы рассказать мальчишкам! — воскликнула она, и тут Питер схватил её и потянул к окну.
— Пусти меня! — приказала она.
— Венди, ну полетели со мной, расскажешь остальным мальчишкам.
Ей, конечно, было очень приятно, что её зовут, но она сказала: «Ах, нет, я не могу. Подумай о маме! И потом, я не умею летать».
— Я тебя научу.
— Ах, как чудесно летать!
— Я научу тебя запрыгивать ветру на спину, и тогда — только нас и видели.
— Ух! — восторженно воскликнула она.
— Венди, Венди, вместо того чтобы спать в своей глупой кровати, ты могла бы летать со мной и говорить звёздам смешные вещи.
— Ух!
— А ещё, Венди, там есть русалки.
— Русалки! С хвостами?
— С во-от такими длинными хвостами.
— Ах, — воскликнула Венди, — увидеть бы русалку!
Он сделался ужасно хитрым. «Венди, — сказал он, — как бы мы все тебя уважали».
Она в смятении извивалась всем телом. Казалось, будто она изо всех сил старается удержаться на полу детской.
Но он её ничуть не жалел.
— Венди, — сказал он, хитрец, — ты могла бы укрывать нас на ночь одеялом.
— Ух!
— Нас никто никогда не укрывал на ночь.
— Ух, — и она протянула к нему руки.
— И ты могла бы штопать нам одежду и пришивать нам карманы. Ни у кого из нас нет карманов.
Как тут было устоять? «Конечно, это ужасно заманчиво! — воскликнула она. — Питер, а Джона и Майкла ты тоже научишь летать?»
— Если хочешь, — равнодушно сказал он, и она подбежала к Джону и Майклу и принялась их трясти. — Проснитесь, — закричала она, — прилетел Питер Пэн, и он научит нас летать!
Джон протёр глаза. «Тогда я встану», — сказал он. Он, разумеется, уже и так лежал на полу. «Привет, — сказал он, — я встал!»
Майкл к этому времени тоже проснулся и был острый, как нож с шестью лезвиями и пилкой, но тут Питер вдруг подал знак молчать. Лица у детей приняли то жутко хитрое выражение, какое бывает у детей, прислушивающихся к звукам из мира взрослых. Всё замерло, тихо, как соль. Значит, всё в порядке. Нет, постойте! Всё было не в порядке. Нэна, весь вечер жалобно лаявшая, теперь умолкла. Это её молчание они и услышали.
— Гаси свет! Прячьтесь! Живо! — крикнул Джон, единственный раз за всё приключение взяв командование на себя. И поэтому, когда вошла Лиза, держа Нэну, детская выглядела совсем как прежде, очень тёмная, и вы бы поклялись, что слышите, как трое её нечестивых обитателей дышат во сне, словно ангелы. На самом деле они ловко делали это из-за оконных занавесок.
Лиза была не в духе, потому что на кухне она замешивала рождественские пудинги, а нелепые подозрения Нэны оторвали её от дела, так что у неё даже изюминка осталась на щеке. Она решила, что лучший способ добиться хоть немного покоя — на минутку отвести Нэну в детскую, но, разумеется, под стражей.
— Ну вот, подозрительная ты скотина, — сказала она, ничуть не огорчаясь, что Нэна в опале. — Они в полной безопасности, видишь? Все ангелочки до единого крепко спят в своих кроватках. Послушай, как тихонько они дышат.
Тут Майкл, ободрённый успехом, задышал так громко, что их едва не разоблачили. Нэна знала, что это за дыхание, и попыталась вырваться из Лизиных рук.
Но Лиза была туповата. «Хватит, Нэна», — строго сказала она, вытаскивая её из комнаты. «Предупреждаю: если ещё раз залаешь, я пойду прямиком за хозяином и хозяйкой и приведу их домой из гостей, и уж тогда хозяин тебя выпорет, вот увидишь».
Она снова посадила несчастную собаку на цепь, но вы думаете, Нэна перестала лаять? Привести хозяина и хозяйку домой из гостей! Да ведь именно этого она и хотела. Вы думаете, ей было важно, выпорют её или нет, лишь бы её подопечные были в безопасности? К несчастью, Лиза вернулась к своим пудингам, и Нэна, видя, что от неё помощи не дождёшься, тянула и тянула цепь, пока наконец не порвала её. Ещё мгновение — и она ворвалась в столовую дома номер 27 и воздела лапы к небесам: это был самый выразительный её способ что-нибудь сообщить. Мистер и миссис Дарлинг сразу поняли, что в их детской творится что-то страшное, и, даже не попрощавшись с хозяйкой, выбежали на улицу.
Но прошло уже десять минут с тех пор, как трое негодников дышали за занавесками, а Питер Пэн за десять минут может натворить очень многое.
Вернёмся же теперь в детскую.
— Всё в порядке, — объявил Джон, вылезая из своего укрытия. — Слушай, Питер, ты правда умеешь летать?
Вместо того чтобы утруждать себя ответом, Питер облетел комнату, прихватив по дороге каминную полку.
— Вот здорово! — сказали Джон и Майкл.
— Какая прелесть! — воскликнула Венди.
— Да, я прелесть, ах, какая я прелесть! — сказал Питер, снова позабыв о хороших манерах.
Выглядело это восхитительно легко, и они попробовали сначала с пола, а потом с кроватей, но всякий раз летели вниз, а не вверх.
— Слушай, а как ты это делаешь? — спросил Джон, потирая коленку. Он был очень практичный мальчик.
— Просто думаешь чудесные, прекрасные мысли, — объяснил Питер, — и они поднимают тебя в воздух.
Он снова им показал.
— У тебя так шустро получается, — сказал Джон, — может, сделаешь разок очень медленно?
Питер сделал и медленно, и быстро. — Я понял, Венди! — закричал Джон, но вскоре выяснилось, что не понял. Ни один из них не мог пролететь и дюйма, хотя даже Майкл уже читал слова из двух слогов, а Питер не отличал А от Я.
Разумеется, Питер просто водил их за нос, потому что никто не может летать, пока на него не подуют волшебной пыльцой. К счастью, как мы уже упоминали, одна его рука была вся ею перепачкана, и он подул немножко на каждого, с превосходнейшим результатом.
— А теперь просто поведите вот так плечами, — сказал он, — и отпускайтесь.
Все стояли на своих кроватях, и храбрый Майкл отпустился первым. Он не совсем собирался отпускаться, но отпустился, и его тут же понесло через всю комнату.
— Я полетелся! — завопил он, ещё вися в воздухе.
Джон отпустился и встретился с Венди возле ванной.
— Ах, как чудесно!
— Ух, потрясающе!
— Смотрите на меня!
— Смотрите на меня!
— Смотрите на меня!
До Питера им было далеко по части изящества, они не могли удержаться, чтобы немножко не брыкаться, но головы их стукались о потолок, а на свете почти нет ничего восхитительнее этого. Поначалу Питер подавал Венди руку, но пришлось перестать — так негодовала Динь.
Вверх и вниз носились они, и кругом, и кругом. «Божественно» — так сказала Венди.
— Слушайте, — закричал Джон, — а почему бы нам всем не вылететь на улицу?
Разумеется, именно к этому Питер их и заманивал.
Майкл был готов: ему хотелось узнать, сколько времени у него уйдёт на миллиард миль. Но Венди колебалась.
— Русалки! — снова сказал Питер.
— Ух!
— А ещё там есть пираты.
— Пираты! — закричал Джон, хватая свою воскресную шляпу. — Летим сейчас же!
Как раз в эту минуту мистер и миссис Дарлинг вместе с Нэной выбежали из дома номер 27. Они выбежали на середину улицы, чтобы взглянуть на окно детской; и да, оно всё ещё было закрыто, но комната была залита светом, и — самое жуткое зрелище из всех — они увидели тенью на занавеске три маленькие фигурки в ночных рубашках, кружившие и кружившие не по полу, а в воздухе.
Не три фигурки — четыре!
Дрожа, они открыли входную дверь. Мистер Дарлинг бросился бы бегом наверх, но миссис Дарлинг знаком велела ему идти потише. Она даже пыталась заставить потише стучать собственное сердце.
Успеют ли они в детскую? Если успеют, как это будет для них чудесно, и все мы вздохнём с облегчением, но тогда не будет никакой истории. Если же не успеют, торжественно обещаю, что в конце концов всё кончится хорошо.
Они успели бы в детскую, если бы за ними не следили маленькие звёзды. Звёзды снова распахнули окно, и самая крошечная звёздочка крикнула:
— Берегись, Питер!
Тогда Питер понял, что нельзя терять ни минуты. «За мной!» — властно крикнул он и тотчас взмыл в ночь, а за ним Джон, Майкл и Венди.
Мистер и миссис Дарлинг и Нэна вбежали в детскую слишком поздно. Птички улетели.