Миссис Дарлинг закричала, и, будто в ответ на звонок, дверь отворилась и вошла Нэна, вернувшаяся со своей вечерней прогулки. Она зарычала и кинулась на мальчика, а тот легко выпрыгнул в окно. Миссис Дарлинг снова закричала, на этот раз от страха за него, потому что подумала, что он разбился, и сбежала вниз на улицу искать его маленькое тельце, но его там не было; тогда она подняла глаза, но в чёрной ночи не разглядела ничего, кроме того, что показалось ей падающей звездой.
Она вернулась в детскую и увидела, что Нэна что-то держит в зубах, и это оказалось тенью мальчика. Когда он прыгнул к окну, Нэна быстро его захлопнула — слишком поздно, чтобы поймать мальчика, но его тень не успела выскочить; окно бац! — и отхватило её.
Можете не сомневаться, миссис Дарлинг внимательно осмотрела тень, но это была самая обыкновенная тень.
Нэна ничуть не сомневалась, как лучше всего поступить с этой тенью. Она вывесила её за окно, что означало: «Он наверняка за ней вернётся; повесим её так, чтобы он легко мог её забрать, не потревожив детей».
Но, к несчастью, миссис Дарлинг не могла оставить её висеть за окном: она так походила на сохнущее бельё и так роняла достоинство всего дома. Она подумала было показать её мистеру Дарлингу, но тот подсчитывал, во что обойдутся зимние пальто для Джона и Майкла, обмотав голову мокрым полотенцем, чтобы мозги оставались ясными, и беспокоить его было бы жаль; к тому же она точно знала, что он скажет: «Вот что получается, когда нянькой берут собаку».
Она решила свернуть тень и бережно убрать её в ящик комода, пока не подвернётся подходящий случай рассказать мужу. Ах, боже мой!
Случай представился через неделю, в ту незабвенную пятницу. Ну конечно же, это была пятница.
— Мне следовало быть особенно осторожной в пятницу, — говорила она потом мужу, а по другую сторону от неё, быть может, сидела Нэна и держала её за руку.
— Нет-нет, — неизменно отвечал мистер Дарлинг, — за всё отвечаю я. Это сделал я, Джордж Дарлинг. Mea culpa, mea culpa. — Он получил классическое образование.
Так они сидели ночь за ночью, вспоминая ту роковую пятницу, пока каждая её подробность не отпечаталась у них в мозгу и не проступила насквозь, как профиль на плохо отчеканенной монете.
— Если бы только я не приняла приглашения на обед в дом двадцать семь, — говорила миссис Дарлинг.
— Если бы только я не вылил своё лекарство в миску Нэны, — говорил мистер Дарлинг.
«Если бы только я сделала вид, что лекарство мне нравится», — говорили мокрые глаза Нэны.
— Это всё моя любовь к званым вечерам, Джордж.
— Это всё мой роковой дар юмора, дорогая.
«Это всё моя обидчивость по пустякам, дорогие хозяин и хозяйка».
Тут кто-нибудь из них, а то и не один, совсем не выдерживал; Нэна — при мысли: «Это правда, правда, не надо им было брать в няньки собаку». И не раз именно мистер Дарлинг прикладывал платок к глазам Нэны.
— Этот изверг! — восклицал мистер Дарлинг, и лай Нэны вторил ему эхом, но миссис Дарлинг никогда не бранила Питера: что-то в правом уголке её рта не хотело, чтобы она обзывала Питера.
Они сидели в опустевшей детской и с нежностью вспоминали каждую мельчайшую подробность того ужасного вечера. А начинался он так спокойно, точь-в-точь как сотня других вечеров: Нэна напустила воды для купания Майкла и повезла его к ванне на спине.
— Не пойду спать, — кричал он, будто всё ещё верил, что последнее слово в этом вопросе за ним, — не пойду, не пойду! Нэна, ещё даже шести нет. Ой-ой-ой, я тебя больше не буду любить, Нэна. Говорю тебе, не стану я купаться, не стану, не стану!
Потом вошла миссис Дарлинг в белом вечернем платье. Она оделась пораньше, потому что Венди очень любила смотреть на неё в вечернем платье и в ожерелье, которое подарил ей Джордж. На руке у неё был браслет Венди — она попросила его поносить. Венди обожала одалживать маме свой браслет.
Она застала двоих старших детей за игрой: они изображали её саму и папу в день рождения Венди, и Джон говорил:
— Счастлив сообщить вам, миссис Дарлинг, что теперь вы мать, — точно таким тоном, каким, должно быть, говорил это сам мистер Дарлинг, когда всё было по-настоящему.
Венди запрыгала от радости — точно так, как, должно быть, прыгала настоящая миссис Дарлинг.
Потом родился Джон — с особой пышностью, которая, по его разумению, полагалась при рождении мужчины, а Майкл прибежал из ванны и попросил, чтобы его тоже родили, но Джон жестоко заявил, что больше им детей не нужно.
Майкл чуть не расплакался. — Никому я не нужен, — сказал он, и, разумеется, дама в вечернем платье не могла этого вынести.
— Мне нужен, — сказала она. — Мне так хочется третьего ребёнка.
— Мальчика или девочку? — спросил Майкл без особой надежды.
— Мальчика.
Тут он прыгнул к ней на руки. Какая это мелочь, чтобы мистер и миссис Дарлинг и Нэна вспоминали её теперь, — но не такая уж мелочь, если это была последняя ночь Майкла в детской.
Они продолжают вспоминать.
— Вот тут-то я и ворвался, как ураган, верно? — говорил мистер Дарлинг, презирая себя; и он в самом деле был как ураган.
Пожалуй, у него было некоторое оправдание. Он тоже одевался к званому обеду, и всё шло гладко, пока дело не дошло до галстука. Поразительно, что приходится об этом сообщать, но этот человек, хоть и разбирался в акциях и облигациях, так и не овладел по-настоящему своим галстуком. Иногда эта штука сдавалась ему без боя, но бывали случаи, когда для всего дома было бы лучше, если бы он смирил гордыню и надел готовый галстук на застёжке.
Это был как раз такой случай. Он ворвался в детскую, сжимая в руке смятую маленькую тварь — галстук.
— Что такое, папочка, что случилось?
— Что случилось! — заорал он; да-да, он прямо-таки заорал. — Этот галстук — он не завязывается. — Тут он стал опасно язвителен. — На моей шее — не завязывается! Вокруг столбика кровати — пожалуйста! О да, двадцать раз я завязывал его вокруг столбика кровати, но вокруг моей шеи — нет! Ах, боже упаси, нет! Он покорнейше просит его извинить!
Ему показалось, что миссис Дарлинг недостаточно впечатлена, и он сурово продолжал: «Предупреждаю тебя, мать: если этот галстук не окажется у меня на шее, мы сегодня не поедем на обед, а если я сегодня не поеду на обед, я больше никогда не пойду в контору, а если я больше не пойду в контору, мы с тобой умрём с голоду, а наших детей вышвырнут на улицу».
Но и тогда миссис Дарлинг сохраняла спокойствие. — Дай-ка я попробую, милый, — сказала она, и, по правде говоря, именно об этом он и пришёл её попросить; и своими славными прохладными руками она завязала ему галстук, а дети стояли вокруг, глядя, как решается их судьба. Иного мужчину задело бы, что ей это удаётся с такой лёгкостью, но у мистера Дарлинга была слишком тонкая натура для подобного; он небрежно её поблагодарил, тотчас забыл свой гнев и в следующую минуту уже скакал по комнате с Майклом на спине.
— Как же мы тогда расшалились! — говорит теперь миссис Дарлинг, вспоминая.
— Наша последняя возня! — простонал мистер Дарлинг.
— О Джордж, помнишь, как Майкл вдруг спросил меня: «Мама, а как ты со мной познакомилась?»
— Помню!
— Они ведь были довольно милые, правда, Джордж?
— И они были наши, наши! А теперь их нет.
Возня закончилась с появлением Нэны, и мистер Дарлинг, как назло, налетел на неё и весь обсыпал брюки шерстью. А брюки были не только новые, но и первые в его жизни с галуном, и ему пришлось закусить губу, чтобы не расплакаться. Миссис Дарлинг, разумеется, его почистила, но он опять завёл разговор о том, что держать собаку в няньках — ошибка.
— Джордж, Нэна — сокровище.
— Не сомневаюсь, но временами мне становится не по себе: кажется, она смотрит на детей как на щенят.
— Ах нет, дорогой, я уверена, она знает, что у них есть душа.
— Как знать, — задумчиво сказал мистер Дарлинг, — как знать. Жена почувствовала, что это удобный случай рассказать ему про мальчика. Сперва он только фыркнул, услышав эту историю, но призадумался, когда она показала ему тень.
— Никого из моих знакомых не напоминает, — сказал он, внимательно её разглядывая, — но вид у него определённо мошеннический.
— Мы ещё обсуждали это, помнишь, — говорит мистер Дарлинг, — когда Нэна вошла с лекарством для Майкла. Больше ты никогда не будешь носить пузырёк в зубах, Нэна, и всё это моя вина.
Как ни силён он был духом, нет сомнений, что с лекарством он повёл себя довольно глупо. Если у него и была слабость, так это уверенность, что всю жизнь он мужественно глотал лекарства, и вот теперь, когда Майкл увернулся от ложки, которую держала в зубах Нэна, он укоризненно сказал: «Будь мужчиной, Майкл».
— Не буду! Не буду! — капризно закричал Майкл. Миссис Дарлинг вышла из комнаты, чтобы принести ему шоколадку, а мистер Дарлинг счёл, что это недостаток твёрдости.
— Мать, не балуй его! — крикнул он ей вслед. — Майкл, в твоём возрасте я принимал лекарства безропотно. Я говорил: «Благодарю вас, добрые родители, за то, что даёте мне микстуры, от которых я поправляюсь».
Он искренне считал, что так оно и было, и Венди, уже в ночной рубашке, тоже в это верила и, чтобы подбодрить Майкла, сказала: «Папа, а то лекарство, что ты иногда пьёшь, ведь куда противнее, правда?»
— Куда противнее, — храбро сказал мистер Дарлинг, — и я выпил бы его прямо сейчас, Майкл, тебе в пример, если бы не потерял пузырёк.
Потерять-то он его не совсем потерял: глухой ночью он залез на верх платяного шкафа и спрятал его там. Но он не знал, что верная Лиза пузырёк нашла и поставила обратно на его умывальник.
— Я знаю, где он, папа! — воскликнула Венди, всегда радая услужить. — Я принесу, — и умчалась, прежде чем он успел её остановить. — Настроение у него тотчас же упало самым странным образом.
— Джон, — сказал он, содрогнувшись, — это преотвратная штука. Из тех противных, липких, сладких.
— Это быстро, папа, — бодро сказал Джон, и тут вбежала Венди с лекарством в стакане.
— Я торопилась как могла, — пропыхтела она.
— Ты была изумительно быстра, — отозвался отец с мстительной вежливостью, которая совершенно на неё не подействовала. — Сначала Майкл, — упрямо сказал он.
— Сначала папа, — сказал Майкл, который был недоверчив по натуре.
— Меня ведь стошнит, знаешь ли, — угрожающе сказал мистер Дарлинг.
— Ну давай же, папа, — сказал Джон.
— Придержи язык, Джон, — отрезал отец.
Венди совсем растерялась. — Я думала, ты пьёшь его совсем спокойно, папа.
— Не в этом дело, — возразил он. — Дело в том, что у меня в стакане больше, чем у Майкла в ложке. — Его гордое сердце готово было разорваться. — И это нечестно; я скажу это, даже если это будет мой последний вздох: это нечестно.
— Папа, я жду, — холодно сказал Майкл.
— Хорошо тебе говорить, что ты ждёшь; я тоже жду.
— Папа — трусишка-зайчишка.
— Сам ты трусишка-зайчишка.
— А я не боюсь.
— И я не боюсь.
— Ну тогда пей.
— Ну тогда сам пей.
Венди пришла в голову блестящая мысль. — А почему бы вам не выпить одновременно?
— Разумеется, — сказал мистер Дарлинг. — Ты готов, Майкл?
Венди скомандовала: раз, два, три, — и Майкл выпил своё лекарство, а мистер Дарлинг спрятал своё за спину.
Майкл яростно завопил, а Венди воскликнула: «Ах, папа!»
— Что значит «ах, папа»? — грозно спросил мистер Дарлинг. — Прекрати этот шум, Майкл. Я собирался выпить своё, но я… я промахнулся.
Ужасно было видеть, как все трое на него смотрят — будто вовсе им не восхищаются. «Послушайте-ка, вы все, — умоляюще сказал он, едва Нэна ушла в ванную. — Мне только что пришла в голову блестящая шутка. Я вылью своё лекарство в миску Нэны, и она его выпьет, думая, что это молоко!»
Цветом оно и правда было как молоко; но у детей не было отцовского чувства юмора, и они с укором смотрели, как он выливает лекарство в миску Нэны. — Вот потеха! — неуверенно сказал он, и они не посмели его выдать, когда миссис Дарлинг и Нэна вернулись.
— Нэна, хорошая собака, — сказал он, похлопывая её, — я налил тебе в миску немножко молочка, Нэна.
Нэна завиляла хвостом, подбежала к лекарству и принялась лакать. Потом она так посмотрела на мистера Дарлинга — не сердито, нет: она показала ему ту крупную красную слезу, из-за которой нам так жаль благородных собак, — и уползла в свою конуру.
Мистеру Дарлингу стало ужасно стыдно, но сдаваться он не собирался. В жуткой тишине миссис Дарлинг понюхала миску. «О Джордж, — сказала она, — это же твоё лекарство!»
— Это была просто шутка! — взревел он, пока она утешала мальчиков, а Венди обнимала Нэну. — Много же толку, — горько сказал он, — что я из кожи вон лезу, стараясь быть забавным в этом доме.
А Венди всё обнимала Нэну. «Правильно, — закричал он. — Нянчитесь с ней! Со мной никто не нянчится. Ах, боже упаси! Я ведь всего лишь кормилец, с чего бы со мной нянчиться — с чего, с чего, с чего!»
— Джордж, — взмолилась миссис Дарлинг, — не так громко, прислуга услышит. — Почему-то они привыкли называть Лизу «прислугой».
— Пусть слышит! — опрометчиво ответил он. — Пусть хоть весь свет сбежится. Но я не позволю этой собаке ни часу больше распоряжаться в моей детской.
Дети заплакали, и Нэна умоляюще бросилась к нему, но он отмахнулся. Он снова почувствовал себя сильным мужчиной. «Напрасно, напрасно, — вскричал он, — твоё место во дворе, и сейчас же ты отправишься туда на цепь».
— Джордж, Джордж, — прошептала миссис Дарлинг, — вспомни, что я рассказывала тебе про того мальчика.
Увы, он не желал слушать. Он твёрдо решил показать, кто в доме хозяин, и, когда приказами Нэну не удалось выманить из конуры, он выманил её медовыми речами, грубо схватил и выволок из детской. Ему было стыдно, и всё же он это сделал. Всё из-за его слишком любящей натуры, которая жаждала восхищения. Привязав её на заднем дворе, несчастный отец ушёл и сел в коридоре, прижав кулаки к глазам.
Тем временем миссис Дарлинг в непривычной тишине уложила детей и зажгла им ночники. Им было слышно, как лает Нэна, и Джон захныкал: «Это потому, что он сажает её во дворе на цепь», — но Венди была мудрее.
— Это не тот лай, когда Нэне грустно, — сказала она, ничуть не догадываясь, что сейчас произойдёт, — так она лает, когда чует опасность.
Опасность!
— Ты уверена, Венди?
— О да.
Миссис Дарлинг вздрогнула и подошла к окну. Оно было надёжно заперто. Она выглянула наружу: ночь была густо усыпана звёздами. Они толпились вокруг дома, словно им любопытно было посмотреть, что там сейчас случится, но она этого не заметила, как не заметила и того, что одна-две звёздочки помельче ей подмигнули. И всё же безымянный страх сжал ей сердце и заставил воскликнуть: «Ах, как бы мне хотелось не ехать сегодня ни на какой вечер!»
Даже Майкл, уже наполовину спавший, понял, что она встревожена, и спросил: «Мама, а может нам что-нибудь сделаться, когда горят ночники?»
— Ничего, радость моя, — сказала она, — это глаза, которые мама оставляет сторожить своих детей.
Она переходила от кровати к кровати, напевая над ними заклинания, и маленький Майкл обвил её шею руками. «Мама, — воскликнул он, — я так рад, что ты у меня есть». Это были последние слова, которые ей суждено было услышать от него на долгое время.
Дом номер двадцать семь был всего в нескольких ярдах, но выпало немного снегу, и папа и мама Дарлинг ловко пробирались по нему, чтобы не запачкать туфли. На улице, кроме них, уже никого не было, и все звёзды смотрели на них. Звёзды прекрасны, но им нельзя ни в чём принимать участия — они должны лишь вечно смотреть со стороны. Это наказание, наложенное на них за что-то, что они сделали так давно, что ни одна звезда уже не помнит, за что. Поэтому старые звёзды остекленели взглядом и редко разговаривают (подмигивание — это язык звёзд), а малыши всё ещё любопытствуют. Питеру они не то чтобы друзья: у него была озорная привычка подкрадываться к ним сзади и пытаться их задуть; но они так любят повеселиться, что в эту ночь были на его стороне и мечтали поскорее убрать взрослых с дороги. Поэтому, едва дверь дома двадцать семь закрылась за мистером и миссис Дарлинг, на небосводе поднялся переполох, и самая маленькая звёздочка Млечного Пути пронзительно крикнула:
— Давай, Питер!