Пиноккио, едва попрощавшись со своим добрым другом Тунцом, двинулся наугад в этой темноте и, пробираясь ощупью внутри Акулы, шаг за шагом направился к тому слабому огоньку, что мерцал где-то далеко-далеко.
И на ходу он почувствовал, что ноги его шлёпают по луже жирной и скользкой воды, а вода эта так резко пахла жареной рыбой, что ему казалось, будто на дворе середина Великого поста.
И чем дальше он шёл, тем ярче и отчётливее светился огонёк, пока наконец — шёл он, шёл — не дошёл до него; а когда дошёл… что же он нашёл? Даю вам тысячу попыток, чтобы угадать: он нашёл маленький накрытый столик, на нём горела свеча, воткнутая в бутылку зелёного стекла, а за столом сидел старичок, весь белый, будто слепленный из снега или из взбитых сливок; он сидел и жевал живых рыбёшек, да таких живых, что порой, пока он их ел, они даже выскакивали у него изо рта.
При виде этого бедный Пиноккио почувствовал такую огромную и такую нежданную радость, что ещё чуть-чуть — и он бы лишился рассудка. Он хотел смеяться, хотел плакать, хотел сказать целую гору всего, а вместо этого только невнятно мычал и лепетал какие-то оборванные, бессвязные слова. Наконец ему удалось издать радостный крик, и, раскинув руки и бросившись старичку на шею, он завопил:
— Ох, папочка мой! Наконец-то я тебя нашёл! Теперь я больше никогда тебя не оставлю, никогда, никогда!
— Значит, глаза меня не обманывают? — отозвался старичок, протирая глаза. — Значит, ты и вправду мой милый Пиноккио?
— Да, да, это я, я самый! И ты ведь меня уже простил, правда? Ох, папочка мой, какой же ты добрый!.. А подумать только, что я, наоборот… Ох, если бы ты знал, сколько бед свалилось мне на голову и сколько всего у меня пошло наперекосяк! Представь себе: в тот день, когда ты, бедный мой папочка, продал свою куртку и купил мне азбуку, чтобы я ходил в школу, я удрал смотреть кукол, а кукольник хотел бросить меня в огонь, чтобы дожарить себе барана на вертеле, и он же потом дал мне пять золотых монет, чтобы я отнёс их тебе, но я встретил Лису и Кота, и они повели меня в трактир «Красный Рак», где ели как волки, а я ушёл один ночью и встретил убийц, и они пустились за мной, и я бегу, а они за мной, и я бегу, а они всё за мной, и я бегу, пока они не повесили меня на ветке Большого Дуба, откуда прекрасная Девочка с голубыми волосами послала за мной карету, и доктора, как только меня осмотрели, тут же сказали: «Если он не умер, значит, он всё ещё жив», и тут у меня с языка сорвалась ложь, и нос начал расти и больше не пролезал в дверь комнаты, поэтому я пошёл с Лисой и Котом закапывать четыре золотые монеты, потому что одну я истратил в трактире, и Попугай стал смеяться, и вместо двух тысяч монет я не нашёл ничего, а судья, когда узнал, что меня обокрали, сразу посадил меня в тюрьму, чтобы угодить ворам, а оттуда, когда я уходил, я увидел в поле красивую гроздь винограда, и я попался в капкан, и крестьянин недолго думая надел на меня собачий ошейник, чтобы я сторожил курятник, а он потом признал мою невиновность и отпустил меня, а Змей, у которого дымился хвост, стал смеяться, и у него на груди лопнула жила, и так я вернулся к дому прекрасной Девочки, а она умерла, и Голубь, увидев, что я плачу, сказал мне: «Я видел твоего папу, он мастерил себе лодочку, чтобы плыть тебя искать», а я ему сказал: «Ох, если бы и у меня были крылья!», а он мне сказал: «Хочешь к своему папе?» а я ему сказал: «Ещё бы! Только кто ж меня туда донесёт?» а он мне сказал: «Я тебя донесу», а я ему сказал: «Как?» а он мне сказал: «Садись ко мне на спину», и так мы летели всю ночь, а потом утром все рыбаки, которые смотрели на море, сказали мне: «Там в лодочке бедный человек, он вот-вот утонет», а я издалека сразу тебя узнал, потому что мне это сердце подсказало, и стал махать тебе, чтобы ты вернулся на берег…
— Я тоже тебя узнал, — сказал Джеппетто, — и охотно вернулся бы на берег, но как? Море было бурное, и огромная волна опрокинула мою лодочку. И тут страшная Акула, которая была неподалёку, едва увидела меня в воде, сразу кинулась ко мне, высунула язык, подхватила меня целиком и проглотила, как болонский тортеллино.
— А сколько же ты здесь взаперти? — спросил Пиноккио.
— С того самого дня прошло уже, наверное, года два: два года, Пиноккио мой… которые показались мне двумя веками!
— А как же ты выжил? А где ты взял свечу? А спички, чтобы её зажечь, кто тебе дал?
— Сейчас я тебе всё расскажу. Так вот, знай, что та самая буря, которая перевернула мою лодочку, потопила ещё и торговый корабль. Матросы все спаслись, но корабль пошёл ко дну, и всё та же Акула, у которой в тот день был отменный аппетит, проглотив меня, проглотила и корабль…
— Как! Проглотила целиком, в один присест?.. — изумлённо спросил Пиноккио.
— Целиком, в один присест; и выплюнула только главную мачту, потому что та застряла у неё в зубах, как рыбья кость. На моё великое счастье, корабль этот был гружён не только мясом, законсервированным в жестяных ящиках, но и галетами, то есть сухарями, бутылками вина, изюмом, сыром, кофе, сахаром, стеариновыми свечами и коробками восковых спичек. Всем этим божьим добром я и прожил два года; но теперь запасы на самом исходе: сегодня в кладовой больше ничего нет, и эта свеча, что горит у тебя перед глазами, — последняя, какая у меня осталась…
— А потом?
— А потом, дорогой мой, мы оба останемся в темноте.
— Тогда, папочка, — сказал Пиноккио, — нельзя терять ни минуты. Надо сейчас же думать, как бежать.
— Бежать?.. Но как?
— Выбраться из пасти Акулы и броситься в море вплавь.
— Хорошо тебе говорить, а я, милый Пиноккио, плавать не умею!
— Ну и что?.. Ты сядешь мне верхом на плечи, а я — я ведь хорошо плаваю — донесу тебя целым и невредимым до самого берега.
— Пустые мечты, мальчик мой! — возразил Джеппетто, качая головой и грустно улыбаясь. — Неужели ты думаешь, что у куклы ростом едва с метр, как ты, хватит сил вынести меня вплавь на своих плечах?
— Попробуй — и увидишь! Во всяком случае, если на небесах написано, что нам суждено умереть, у нас будет хотя бы то великое утешение, что мы умрём, обнявшись.
И, не говоря больше ни слова, Пиноккио взял в руки свечу и, шагая впереди, чтобы светить, сказал своему отцу:
— Иди за мной и не бойся.
И так они шли довольно долго и прошли через всё тело и весь желудок Акулы. Но, добравшись до того места, где начиналась просторная глотка чудовища, они рассудили, что лучше остановиться, осмотреться и улучить подходящую минуту для побега.
Надо вам сказать, что Акула, будучи очень старой и страдая астмой и сердцебиением, вынуждена была спать с открытой пастью; поэтому Пиноккио, выглянув из начала глотки и посмотрев вверх, смог увидеть за этой огромной разинутой пастью большой кусок звёздного неба и чудесный лунный свет.
— Вот теперь самое время бежать, — прошептал он, обернувшись к отцу. — Акула спит как сурок, море спокойное, и видно всё, как днём. Иди же, папочка, за мной, и скоро мы будем спасены.
Сказано — сделано: они поднялись по глотке морского чудовища и, добравшись до этой громадной пасти, пошли на цыпочках по языку; а язык был такой широкий и такой длинный, что походил на большую садовую аллею. И они уже вот-вот собирались совершить большой прыжок и броситься вплавь в море, как вдруг, на самом интересном месте, Акула чихнула и, чихнув, так сильно встряхнулась, что Пиноккио и Джеппетто отбросило назад и снова швырнуло на самое дно желудка чудовища.
От сильного удара при падении свеча погасла, и отец с сыном остались в темноте.
— А теперь?.. — спросил Пиноккио, сделавшись серьёзным.
— А теперь, мальчик мой, мы совсем пропали.
— Почему это пропали? Дай мне руку, папочка, и смотри не поскользнись!..
— Куда ты меня ведёшь?
— Надо снова попробовать бежать. Иди со мной и не бойся.
Сказав это, Пиноккио взял отца за руку, и, всё так же ступая на цыпочках, они вместе снова поднялись по глотке чудовища, потом прошли через весь язык и перелезли через три ряда зубов. Но перед тем как совершить большой прыжок, деревянная кукла сказала своему отцу:
— Садись мне верхом на плечи и обними меня крепко-крепко. Об остальном позабочусь я.
Как только Джеппетто как следует устроился на плечах у сына, славный Пиноккио, уверенный в своих силах, бросился в воду и поплыл. Море было гладкое, как масло; луна сияла во всём своём блеске, а Акула продолжала спать таким глубоким сном, что её не разбудил бы даже пушечный выстрел.
