Когда ослик пробыл под водой пятьдесят минут, покупатель сказал, разговаривая сам с собой:
— Теперь мой бедный хромой ослик наверняка уже утонул. Вытащим-ка его и сделаем из его шкуры славный барабан.
И он стал тянуть верёвку, которой привязал его за ногу; тянул, тянул, тянул и наконец увидел, как из воды показалось… Угадайте что? Вместо дохлого ослика из воды показалась живая деревянная кукла, которая извивалась, как угорь.
Увидев эту деревянную куклу, бедняга подумал, что видит сон, и застыл как оглушённый, разинув рот и выпучив глаза.
Немного опомнившись от первого изумления, он сказал, плача и заикаясь:
— А ослик, которого я бросил в море, — где же он?..
— Этот ослик — я! — ответила кукла, смеясь.
— Ты?
— Я.
— Ах ты, плут! Уж не вздумал ли ты надо мной потешаться?
— Потешаться над вами? Вовсе нет, дорогой хозяин: я говорю с вами всерьёз.
— Но как же так вышло, что ты, только что бывший осликом, теперь, побывав в воде, стал деревянной куклой?..
— Должно быть, это от морской воды. Море и не такие шутки выкидывает.
— Смотри, кукла, смотри у меня!.. Не думай, что можешь веселиться на мой счёт. Худо тебе придётся, если у меня лопнет терпение!
— Ну что ж, хозяин, хотите узнать всю правдивую историю? Развяжите мне ногу, и я вам её расскажу.
Добряк-растяпа покупатель, которому не терпелось узнать правдивую историю, тут же развязал узел верёвки, державшей Пиноккио; и тогда Пиноккио, очутившись свободным, как птица в небе, начал так:
— Так знайте же, что я был деревянной куклой, такой же, как сейчас; но ещё чуть-чуть — и я стал бы мальчиком, каких на свете много; да только оттого, что мне не хотелось учиться, и оттого, что я слушался дурных товарищей, я сбежал из дому… и в одно прекрасное утро, проснувшись, обнаружил, что превратился в осла — вот с такими ушами… и вот с таким хвостом!.. Какой это был для меня стыд!.. Такой стыд, дорогой хозяин, что упаси вас от него святой Антоний! Меня повели продавать на ослиный рынок, и меня купил директор конного цирка, которому взбрело в голову сделать из меня великого танцора или великого прыгуна сквозь обручи; но однажды вечером, во время представления, я неудачно грохнулся на арене и охромел на обе ноги. Тогда директор, не зная, что делать с хромым ослом, отправил меня на продажу, и вы меня купили!
— К сожалению! И заплатил за тебя двадцать сольдо. А теперь кто мне вернёт мои бедные двадцать сольдо?
— А зачем вы меня купили? Вы купили меня, чтобы сделать из моей шкуры барабан!.. барабан!..
— К сожалению! И где я теперь найду другую шкуру!..
— Не отчаивайтесь, хозяин. Осликов на свете полным-полно!
— Скажи-ка, дерзкий мальчишка: на этом твоя история и кончается?
— Нет, — ответила кукла, — ещё пара слов, и всё. Купив меня, вы привели меня сюда, чтобы убить; но потом, поддавшись жалости и человеколюбию, предпочли привязать мне камень на шею и бросить меня на дно морское. Это деликатное чувство делает вам величайшую честь, и я буду вечно вам за него признателен. Однако, дорогой хозяин, на этот раз вы свели свои счёты, забыв про Фею…
— А кто она такая, эта Фея?
— Это моя мама, а она похожа на всех тех добрых мам, которые очень любят своих детей, никогда не спускают с них глаз и с любовью помогают им в любой беде, даже когда эти дети за свои сумасбродства и дурное поведение заслуживали бы, чтобы их бросили и оставили на произвол судьбы. Так вот, я говорю, добрая Фея, как только увидела, что я вот-вот утону, тут же послала ко мне несметную стаю рыб, и они, решив, что я и вправду дохлый ослик, принялись меня есть! И какие же куски они откусывали! Никогда бы не подумал, что рыбы ещё прожорливее мальчишек! Кто съел мне уши, кто — морду, кто — шею и гриву, кто — шкуру с ног, кто — шерсть со спины… а среди прочих нашлась одна такая учтивая рыбка, что соизволила даже съесть мне хвост.
— Отныне, — сказал покупатель в ужасе, — клянусь больше не брать в рот рыбы. Уж очень мне будет неприятно разрезать жареную барабульку или хека и найти у неё в брюхе ослиный хвост!
— Я того же мнения, — ответила кукла, смеясь. — А впрочем, надо вам знать, что когда рыбы съели всю эту ослиную шкуру, покрывавшую меня с головы до ног, они, само собой, добрались до костей… или, лучше сказать, добрались до дерева, потому что, как видите, я сделан из очень твёрдого дерева. Но, куснув раз-другой, эти рыбы-обжоры сразу смекнули, что дерево им не по зубам, и, почувствовав отвращение к такой неудобоваримой пище, расплылись кто куда, даже не обернувшись, чтобы сказать мне спасибо… Вот я вам и рассказал, каким таким образом вы, вытянув верёвку, нашли живую деревянную куклу вместо дохлого ослика.
— Плевать мне на твою историю! — закричал рассвирепевший покупатель. — Я знаю одно: я потратил на тебя двадцать сольдо и хочу получить свои денежки обратно. Знаешь, что я сделаю? Отведу тебя снова на рынок и продам на вес, как сухие дрова для растопки камина.
— Продавайте, я только рад, — сказал Пиноккио. Но, говоря это, он подпрыгнул и плюхнулся в воду. И, весело плывя и удаляясь от берега, кричал бедному покупателю:
— Прощайте, хозяин; если вам понадобится шкура для барабана, вспомните обо мне.
А потом смеялся и плыл дальше; а немного погодя, обернувшись, закричал ещё громче:
— Прощайте, хозяин!.. если вам понадобятся сухие дрова, чтобы растопить камин, вспомните обо мне.
Как бы то ни было, в мгновение ока он уплыл так далеко, что его почти не стало видно; то есть на поверхности моря виднелась лишь чёрная точечка, которая время от времени задирала ноги из воды и кувыркалась и прыгала, как развеселившийся дельфин.
Плывя куда глаза глядят, Пиноккио увидел посреди моря утёс, будто из белого мрамора, а на самой вершине утёса — красивую козочку, которая ласково блеяла и подавала ему знаки подплыть поближе.
Самое удивительное было вот что: шёрстка у козочки была не белая, не чёрная и не пёстрая, как у других коз, а голубая, да такого яркого голубого цвета, что очень напоминала волосы прекрасной Девочки.
Предоставляю вам самим вообразить, как забилось сердце у бедного Пиноккио! Удвоив силы и усердие, он поплыл к белому утёсу; и был уже на полпути, как вдруг из воды вынырнула и двинулась ему навстречу ужасная голова морского чудовища, с пастью, разинутой, как пропасть, и тремя рядами клыков, которых испугаешься, даже если увидишь их на картинке.
А знаете, кто было это морское чудовище?
Это морское чудовище было не что иное, как та самая исполинская Акула, о которой не раз упоминалось в этой истории и которую за её злодеяния и ненасытную прожорливость прозвали «Аттилой рыб и рыбаков».
Представьте себе ужас бедного Пиноккио при виде чудовища. Он пытался увернуться, свернуть в сторону, пытался удрать; но огромная разинутая пасть всё неслась на него со скоростью молнии.
— Скорее, Пиноккио, ради бога! — кричала, блея, красивая козочка.
И Пиноккио отчаянно грёб руками, грудью, ногами и ступнями.
— Скорей, Пиноккио, чудовище приближается!..
И Пиноккио, собрав все силы, поплыл вдвое быстрее.
— Берегись, Пиноккио!.. чудовище тебя догоняет! Вот оно!.. Вот оно!.. Скорее, ради бога, не то ты пропал!..
И Пиноккио плывёт быстрее прежнего, и вперёд, вперёд, вперёд, будто ружейная пуля. И вот он уже подплывает к утёсу, и вот уже козочка, вся свесившись над морем, протягивает ему передние ножки, чтобы помочь выбраться из воды… Но!..
Но было уже поздно! Чудовище его настигло. Чудовище, втянув в себя воздух, выпило бедную деревянную куклу, как выпило бы куриное яйцо, и проглотило её так яростно и так жадно, что Пиноккио, свалившись в брюхо Акулы, ударился так невежливо, что с четверть часа пролежал оглушённый.
Когда он опомнился от этого потрясения, то и сам не мог сообразить, на каком он свете. Вокруг со всех сторон стояла непроглядная тьма — такая чёрная и густая, что ему казалось, будто он с головой окунулся в чернильницу, полную чернил. Он прислушался и не услышал ни звука; только время от времени ему в лицо ударяли сильные порывы ветра. Сначала он никак не мог понять, откуда берётся этот ветер, но потом догадался, что он вырывается из лёгких чудовища. Надо вам знать, что Акула тяжко страдала астмой, и, когда она дышала, казалось, будто дует северный ветер.
Поначалу Пиноккио старался набраться храбрости; но когда снова и снова убедился, что заперт в брюхе морского чудовища, то принялся плакать и вопить и, плача, приговаривал:
— Помогите! Помогите! Ох, бедный я! Неужели никто не придёт меня спасти!
— Кто же тебя спасёт, горемыка? — произнёс в темноте скрипучий голос, дребезжащий, как расстроенная гитара.
— Кто это говорит? — спросил Пиноккио, похолодев от страха.
— Это я, бедный Тунец, которого Акула проглотила вместе с тобой. А ты что за рыба?
— Я к рыбам никакого отношения не имею. Я деревянная кукла.
— Тогда, если ты не рыба, зачем же ты дал чудовищу себя проглотить?
— Это не я дал себя проглотить: это она меня проглотила! И что же нам теперь делать тут, в темноте?..
— Смириться и ждать, пока Акула нас обоих переварит!..
— Но я не хочу, чтобы меня переваривали! — завопил Пиноккио и снова заплакал.
— Я бы тоже не хотел, чтобы меня переваривали, — прибавил Тунец, — но я в достаточной мере философ и утешаюсь мыслью, что, раз уж родился Тунцом, достойнее умереть под водой, чем под маслом!..
— Глупости! — крикнул Пиноккио.
— Это моё мнение, — возразил Тунец, — а мнения, как говорят Тунцы-политики, надо уважать!
— Словом… я хочу отсюда выбраться… я хочу убежать…
— Беги, если сумеешь!..
— А она очень большая, эта Акула, что нас проглотила? — спросила кукла.
— Представь себе, тело у неё длиннее километра, не считая хвоста.
Пока шёл этот разговор в темноте, Пиноккио показалось, что он видит далеко-далеко какой-то слабый свет.
— Что бы это мог быть за огонёк далеко-далеко? — сказал Пиноккио.
— Наверное, какой-нибудь наш товарищ по несчастью, который, как и мы, ждёт, когда его переварят!..
— Пойду-ка я к нему. А вдруг это какая-нибудь старая рыба, которая сумеет показать мне дорогу, как отсюда сбежать?
— От всей души тебе этого желаю, дорогая кукла.
— Прощай, Тунец.
— Прощай, кукла; и удачи тебе.
— Где же мы снова увидимся?..
— Кто знает?.. Лучше об этом даже не думать!