Видя, что дверь не открывается, Человечек распахнул её страшным пинком и, войдя в комнату, сказал Пиноккио и Фитилю со своей обычной ухмылочкой:
— Молодцы, ребятки! Хорошо ревёте: я вас сразу узнал по голосу, потому-то я и здесь.
При этих словах оба ослика совсем приуныли: голову опустили, уши повесили, хвост поджали.
Сначала Человечек погладил их, приласкал, ощупал со всех сторон, а потом достал скребницу и принялся хорошенько их чистить.
И когда он начистил их так, что они заблестели, как два зеркала, то надел на них недоуздки и повёл на рыночную площадь в надежде продать их и отхватить неплохой барыш.
И покупатели в самом деле не заставили себя ждать. Фитиля купил крестьянин, у которого накануне издох осёл, а Пиноккио продали директору цирка — труппы клоунов и канатоходцев, — и тот купил его, чтобы выдрессировать, а потом заставить прыгать и танцевать вместе с другими зверями труппы.
Ну что, поняли вы теперь, мои маленькие читатели, каким славным ремеслом занимался Человечек? Этот гадкий уродец, у которого личико было сплошь молоко да мёд, время от времени разъезжал со своей повозкой по свету; по дороге он посулами и лаской собирал всех ленивых мальчишек, которым опостылели книжки и школа, а погрузив их на повозку, отвозил в «Страну Игрушек», чтобы они проводили всё своё время в играх, шуме и забавах. Когда же бедные обманутые мальчишки, оттого что всё время играли и никогда не учились, превращались в осликов, тогда он, весёлый и довольный, забирал их и вёз продавать на ярмарки и рынки. Так за несколько лет он нажил кучу денег и стал миллионером.
Что сталось с Фитилём, я не знаю; зато знаю, что Пиноккио с первых же дней пришлось вести жизнь тяжелейшую, полную мучений.
Когда его привели в конюшню, новый хозяин насыпал ему полные ясли соломы; но Пиноккио, отведав один клок, тут же его выплюнул.
Тогда хозяин, ворча, насыпал ему полные ясли сена; но и сено ему не понравилось.
— Ах, тебе и сено не по вкусу? — закричал рассвирепевший хозяин. — Погоди, ослик мой красивый, если у тебя в голове завелись капризы, уж я сумею их оттуда выбить!..
И в порядке вразумления тут же огрел его кнутом по ногам.
Пиноккио от сильной боли заплакал и заревел, а ревя, сказал:
— И-а, и-а, солому я не могу переварить!..
— Тогда ешь сено! — отвечал хозяин, который отлично понимал ослиное наречие.
— И-а, и-а, от сена у меня болит живот!..
— Уж не хочешь ли ты, чтобы я кормил такого осла, как ты, куриными грудками да каплуном в желе? — прибавил хозяин, злясь всё больше, и огрел его кнутом во второй раз.
После второго удара Пиноккио из осторожности сразу притих и больше не сказал ни слова.
Тем временем конюшню заперли, и Пиноккио остался один; а так как он уже много часов ничего не ел, то принялся зевать от сильного голода. И, зевая, разевал такую пасть, что она походила на печь.
В конце концов, не найдя в яслях ничего другого, он смирился и стал жевать немножко сена; хорошенько его пережевав, он закрыл глаза и проглотил.
— Сено-то неплохое, — сказал он потом про себя, — но насколько было бы лучше, если бы я продолжал учиться!.. Сейчас вместо сена я мог бы есть горбушку свежего хлеба и славный ломоть салями. Ничего не поделаешь!..
Наутро, проснувшись, он первым делом стал искать в яслях ещё сена, но не нашёл: за ночь он съел всё до травинки.
Тогда он взял в рот клок рубленой соломы и, пока жевал, вынужден был признать, что вкус рубленой соломы ничуть не похож ни на ризотто по-милански, ни на макароны по-неаполитански.
— Ничего не поделаешь! — повторил он, продолжая жевать. — Пусть хоть моя беда послужит уроком всем непослушным мальчишкам, которым неохота учиться. Ничего не поделаешь!.. ничего не поделаешь!
— Я тебе покажу «ничего не поделаешь»! — заорал хозяин, входя в эту минуту в конюшню. — Уж не думаешь ли ты, мой красавчик-ослик, что я купил тебя только затем, чтобы поить да кормить? Я купил тебя, чтобы ты работал и чтобы ты зарабатывал мне кучу денег. Ну-ка, живо, будь умницей! Пойдём со мной в цирк, и там я научу тебя прыгать сквозь обручи, пробивать головой бумажные бочки и танцевать вальс и польку, стоя на задних ногах.
Бедному Пиноккио волей-неволей пришлось выучить все эти распрекрасные вещи; но, чтобы их выучить, понадобилось три месяца уроков и столько ударов кнутом, что чуть шкура не слезла.
Наконец настал день, когда его хозяин смог объявить поистине необыкновенное представление. Разноцветные афиши, расклеенные на углах улиц, гласили:
БОЛЬШОЕ ПАРАДНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ
Сегодня вечером СОСТОЯТСЯ ОБЫЧНЫЕ ПРЫЖКИ И УДИВИТЕЛЬНЫЕ НОМЕРА В ИСПОЛНЕНИИ ВСЕХ АРТИСТОВ и всех лошадей обоего пола нашей Труппы, а кроме того
Впервые будет представлен знаменитый
ОСЛИК ПИНОККИО
по прозвищу ЗВЕЗДА ТАНЦА
Театр будет освещён, как днём
В тот вечер, как вы можете себе представить, за час до начала представления театр был набит битком.
Нельзя было найти ни кресла, ни почётного места, ни ложи, хоть плати за них на вес золота.
Ступени цирка так и кишели мальчиками, девочками и ребятами всех возрастов, которых прямо лихорадило от нетерпения поглядеть, как танцует знаменитый ослик Пиноккио.
Когда первое отделение закончилось, директор труппы, в чёрном фраке, белых облегающих штанах и кожаных ботфортах выше колен, вышел к переполненному залу, отвесил глубокий поклон и с великой торжественностью произнёс следующую несуразную речь:
«Почтеннейшая публика, кавалеры и дамы!
«Нижеподписавшийся смиренный, будучи проездом в сей знаменитой митрополии, пожелал расплодить себе честь, а равно и удовольствие представить сему смышлёному и видному собранию знаменитого ослика, который уже имел честь танцевать в присутствии его величества императора всех главнейших дворов Европы.
«И, благодаря вас, поддержите нас вашим одушевительным присутствием и пожалейте нас!»
Эту речь встретили громким смехом и аплодисментами; но аплодисменты удвоились и превратились в настоящий ураган, когда посреди арены появился ослик Пиноккио. Он был весь разряжен по-праздничному. На нём была новая уздечка из блестящей кожи с латунными пряжками и бляхами; за ушами — две белые камелии; грива разобрана на множество завитков, перевязанных бантиками из красного шёлка; поперёк туловища — широкий пояс из золота и серебра, а хвост весь переплетён лентами из лилового и голубого бархата. Словом, в такого ослика можно было влюбиться!
Представляя его публике, директор прибавил такие слова:
«Мои почтенные слушатели! Не стану тут врать вам о великих трудностях, мною подавленных, чтобы понять и покорить сие млекопитающее, когда оно вольно паслось с горы на гору на равнинах знойного пояса. Взгляните, прошу вас, сколько дичи источают его глаза, ибо, поскольку все средства приучить его к жизни цивилизованных четвероногих оказались тщеславны, мне не раз пришлось прибегать к любезному наречию кнута. Но всякая моя любезность, вместо того чтобы снискать мне его любовь, лишь пуще снискала мне его злобу. Я же, следуя системе Уэльса, обнаружил в его черепе маленький костяной Карфаген, и сам Медицейский факультет в Париже признал, что это и есть луковица, возрождающая волосы и пиррическую пляску. Потому-то я и пожелал выдрессировать его в танцах, а равно и в соответствующих прыжках сквозь обручи и бочки, обтянутые бумагой. Полюбуйтесь им, а потом судите! Но прежде чем откланяться, позвольте, господа, пригласить вас на дневное представление завтрашнего вечера; а в апофеозе, если дождливая погода пригрозит водой, представление вместо завтрашнего вечера будет перенесено на завтрашнее утро, на 11 часов до полудня пополудни.»
Тут директор отвесил ещё один глубочайший поклон, а затем, повернувшись к Пиноккио, сказал:
— Смелее, Пиноккио! Прежде чем начать ваши упражнения, поприветствуйте почтеннейшую публику — кавалеров, дам и детей!
Пиноккио послушно опустился на передние колени и стоял так, пока директор, щёлкнув кнутом, не крикнул ему:
— Шагом!
Тогда ослик поднялся на все четыре ноги и пошёл по кругу арены, всё время шагом.
Немного погодя директор крикнул:
— Рысью! — И Пиноккио, послушный команде, перешёл с шага на рысь.
— Галопом! — и Пиноккио поднялся в галоп.
— Во весь опор! — и Пиноккио помчался во весь опор. Но в то время как он нёсся, словно скаковой конь, директор поднял руку и выстрелил в воздух из пистолета.
При звуке выстрела ослик, притворившись раненым, растянулся на арене, будто и вправду умирал.
Поднявшись с земли под гром аплодисментов, криков и рукоплесканий, взлетавших до самых звёзд, он, само собой, поднял голову и посмотрел вверх… и, посмотрев, увидел в одной из лож красивую даму с толстой золотой цепью на шее, а на цепи висел медальон. В медальоне был нарисован портрет деревянной куклы.
— Это мой портрет!.. эта дама — Фея! — сказал про себя Пиноккио, сразу её узнав; и, не в силах совладать с великой радостью, попытался крикнуть:
— О Феечка моя! О Феечка моя!
Но вместо этих слов из горла у него вырвался такой громкий и протяжный рёв, что рассмешил всех зрителей, а особенно всех ребят, что были в театре.
Тогда директор, чтобы проучить его и дать ему понять, что реветь в лицо публике неприлично, хлестнул его рукояткой кнута по носу.
Бедный ослик высунул язык на целую ладонь и минут пять, не меньше, облизывал себе нос, думая, наверное, что так сотрёт боль, которую почувствовал.
Но каково же было его отчаяние, когда, взглянув наверх во второй раз, он увидел, что ложа пуста и Фея исчезла!..
Ему показалось, что он умирает: глаза его наполнились слезами, и он горько-горько заплакал. Но никто этого не заметил, а меньше всех — директор, который, напротив, щёлкнул кнутом и крикнул:
— Ну-ка, молодцом, Пиноккио! Теперь вы покажете этим господам, как изящно вы умеете прыгать сквозь обручи.
Пиноккио попробовал два или три раза; но всякий раз, добежав до обруча, вместо того чтобы прыгнуть сквозь него, преспокойно проходил под ним. Наконец он прыгнул и проскочил сквозь обруч, но задние ноги, на беду, зацепились за обруч, и потому он грохнулся на землю по ту сторону, весь в кучу.
Когда он поднялся, то хромал и еле-еле смог доковылять до конюшни.
— Пиноккио, выходи! Хотим ослика! Ослика сюда! — кричали ребята из партера, растроганные и опечаленные этим грустным происшествием.
Но в тот вечер ослик больше не показывался.
Наутро ветеринар, то есть звериный доктор, осмотрев его, объявил, что он останется хромым на всю жизнь.
Тогда директор сказал своему конюху:
— Ну на что мне хромой осёл? Будет только даром хлеб есть. Отведи-ка его на площадь и перепродай.
На площади они сразу нашли покупателя, и тот спросил у конюха:
— Сколько хочешь за этого хромого ослика?
— Двадцать лир.
— Даю тебе двадцать сольдо. Не думай, что я покупаю его для работы: я покупаю его только ради шкуры. Вижу, шкура у него очень крепкая, и из его шкуры я хочу сделать барабан для оркестра у нас в деревне.
Предоставляю вам самим, ребята, вообразить, какое удовольствие было бедному Пиноккио услышать, что ему суждено стать барабаном!
Как бы то ни было, покупатель, едва заплатив двадцать сольдо, отвёл ослика на утёс у самого моря; повесил ему камень на шею, привязал его за ногу верёвкой, конец которой держал в руке, а потом вдруг толкнул и сбросил в воду.
Пиноккио с этим валуном на шее тут же пошёл ко дну; а покупатель, крепко сжимая верёвку в руке, уселся на утёсе и стал ждать, пока ослик как следует утонет, чтобы потом ободрать его и снять с него шкуру.
