Что же это был за сюрприз?
Я вам расскажу, мои дорогие маленькие читатели: сюрприз был в том, что Пиноккио, проснувшись, как это бывает, почесал голову и, почёсывая голову, заметил…
Угадайте-ка, что он заметил?
Он заметил, к величайшему своему изумлению, что уши у него выросли больше чем на целую пядь.
Вы ведь знаете, что у деревянного мальчишки с самого рождения были ушки крохотные-прекрохотные: такие крохотные, что их даже не было видно простым глазом! Представьте же себе, что с ним сделалось, когда он нащупал собственными руками, что за ночь уши у него так вытянулись, что стали похожи на две метёлки болотного камыша. Он тут же бросился искать зеркало, чтобы посмотреть на себя, но, не найдя зеркала, налил воды в таз умывальника и, заглянув в него, увидел то, чего ни за что на свете не хотел бы увидеть: а именно своё отражение, украшенное великолепной парой ослиных ушей. Предоставляю вам самим представить горе, стыд и отчаяние бедного Пиноккио!
Он принялся плакать, визжать, биться головой об стену, но чем сильнее он отчаивался, тем больше его уши росли, росли, росли и на концах обрастали шерстью.
На эти пронзительные крики в комнату вошла хорошенькая маленькая Сурчиха, жившая этажом выше; увидев, что деревянный мальчишка так мечется, она заботливо спросила его:
— Что с тобой, мой милый сосед?
— Я болен, милая Сурчиха, очень болен… и болен такой болезнью, что мне страшно! Ты разбираешься в пульсе?
— Немножко.
— Тогда пощупай, нет ли у меня случайно жара.
Сурчиха подняла правую переднюю лапку и, пощупав Пиноккио пульс, сказала ему со вздохом:
— Друг мой, мне жаль, что приходится сообщать тебе плохую новость!..
— Какую?
— У тебя очень скверная лихорадка!
— А что это за лихорадка?
— Это ослиная лихорадка.
— Не понимаю я такой лихорадки! — ответил деревянный мальчишка, который, увы, прекрасно её понял.
— Тогда я тебе объясню, — добавила Сурчиха. — Так знай же: через два-три часа ты уже не будешь ни деревянной куклой, ни мальчиком…
— А кем же я буду?
— Через два-три часа ты станешь самым настоящим осликом, вроде тех, что возят тележки и доставляют на рынок капусту и салат.
— Ох, бедный я! бедный я! — закричал Пиноккио, хватаясь руками за оба уха и яростно дёргая и теребя их, будто это были чужие уши.
— Милый мой, — ответила Сурчиха, чтобы его утешить, — что же тут поделаешь? Такова уж судьба, так уж записано в указах мудрости: все ленивые мальчишки, которым наскучили книги, школы и учителя и которые проводят дни в забавах, играх и развлечениях, рано или поздно непременно превращаются в маленьких ослов.
— Неужели это правда так? — всхлипывая, спросил деревянный мальчишка.
— Увы, это так! И теперь слёзы бесполезны. Надо было думать раньше!
— Но я не виноват: поверь мне, Сурчиха, во всём виноват Фитиль!..
— А кто такой этот Фитиль?
— Мой школьный товарищ. Я хотел вернуться домой, я хотел быть послушным, я хотел и дальше учиться и стать отличником… но Фитиль мне сказал: «Зачем тебе скучать за учёбой? зачем тебе ходить в школу?.. Поехали лучше со мной в Страну Игрушек: там мы больше не будем учиться, там мы будем веселиться с утра до вечера, и нам всегда будет радостно».
— А почему же ты послушался совета этого лживого друга, этого дурного товарища?
— Почему?.. потому что, милая Сурчиха, я деревянная кукла без ума… и без сердца. Ох! Будь у меня хоть капелька сердца, я бы никогда не бросил мою добрую Фею, которая любила меня, как мама, и столько для меня сделала!.. и сейчас я был бы уже не деревянной куклой… а славным мальчиком, каких много! Ох!.. но если я встречу Фитиля, ему несдобровать! Уж я ему всё выскажу — мало не покажется!
И он хотел было выйти. Но, дойдя до двери, вспомнил, что у него ослиные уши, и, постыдившись показывать их на людях, что же он придумал? Взял большой хлопчатый колпак, нахлобучил его на голову и натянул его пониже, так что уши спрятались под ним.
Потом он вышел и принялся повсюду искать Фитиля. Искал его на улицах, на площадях, в балаганчиках, везде — но так и не нашёл. Спрашивал о нём у всех встречных, но никто его не видел.
Тогда он отправился искать его домой и, подойдя к двери, постучал.
— Кто там? — спросил Фитиль изнутри.
— Это я! — ответила кукла.
— Погоди немножко, сейчас открою.
Через полчаса дверь отворилась; и представьте себе, каково стало Пиноккио, когда, войдя в комнату, он увидел своего друга Фитиля с большим хлопчатым колпаком на голове, который сползал ему до самого носа.
При виде этого колпака Пиноккио почти что утешился и тут же подумал про себя:
— Уж не болен ли мой друг той же болезнью, что и я? Неужели и у него ослиная лихорадка?..
И, делая вид, будто ничего не заметил, он спросил с улыбкой:
— Как поживаешь, дорогой мой Фитиль?
— Превосходно: как мышь в головке пармезана.
— Ты это всерьёз?
— А зачем мне тебе врать?
— Прости, дружище, но тогда зачем ты носишь на голове этот хлопчатый колпак, который закрывает тебе все уши?
— Мне его доктор прописал, потому что я ушиб колено. А ты, дорогой Пиноккио, зачем носишь этот хлопчатый колпак, натянутый по самые уши?
— Мне его доктор прописал, потому что я ссадил ногу.
— Ох, бедный Пиноккио!
— Ох, бедный Фитиль!..
За этими словами последовало очень долгое молчание, и всё это время двое друзей только и делали, что насмешливо поглядывали друг на друга.
Наконец кукла сладеньким, певучим голоском сказала своему товарищу:
— Удовлетвори-ка моё любопытство, дорогой мой Фитиль: ты когда-нибудь болел ушами?
— Никогда!.. А ты?
— Никогда! Правда, с сегодняшнего утра у меня одно ухо так болит, что мочи нет.
— У меня то же самое.
— И у тебя?.. А какое ухо у тебя болит?
— Оба. А у тебя?
— Оба. Неужели это одна и та же болезнь?
— Боюсь, что да.
— Сделаешь мне одолжение, Фитиль?
— С удовольствием! От всего сердца.
— Покажешь мне свои уши?
— Почему бы и нет? Но сначала я хочу посмотреть на твои, дорогой Пиноккио.
— Нет: первым должен быть ты.
— Нет, миленький! Сначала ты, а потом я!
— Ну что ж, — сказала тогда кукла, — давай договоримся по-дружески.
— Послушаем, что за уговор.
— Снимем колпаки оба в одно и то же время: согласен?
— Согласен.
— Тогда внимание!
И Пиноккио начал громко считать:
— Раз! Два! Три!
При слове «три!» оба мальчика сорвали с головы колпаки и подбросили их в воздух.
И тут произошла сцена, которая показалась бы невероятной, не будь она правдой. А именно: Пиноккио и Фитиль, увидев, что обоих постигла одна и та же беда, вместо того чтобы устыдиться и огорчиться, принялись подмигивать друг другу, показывая на свои непомерно выросшие уши, и после тысячи дурацких кривляний под конец дружно расхохотались.
И они смеялись, смеялись, смеялись, так что пришлось держаться за животы; как вдруг, в самый разгар смеха, Фитиль внезапно умолк и, пошатываясь и меняясь в лице, сказал другу:
— Помоги, помоги, Пиноккио!
— Что с тобой?
— Ох, я больше не могу стоять на ногах.
— Я тоже больше не могу! — закричал Пиноккио, плача и шатаясь.
И пока они это говорили, оба опустились на четвереньки и, передвигаясь на руках и ногах, пустились кружить и бегать по комнате. А пока они бегали, руки у них превратились в лапы, лица вытянулись и стали мордами, а спины покрылись светло-серой шёрсткой в чёрных крапинках.
Но знаете ли вы, когда настала самая страшная минута для этих двух горемык? Самой страшной и самой унизительной была минута, когда они почувствовали, что сзади у них прорастает хвост. Тогда, сражённые стыдом и горем, они попробовали заплакать и пожаловаться на свою судьбу.
Лучше бы они этого не делали! Вместо стонов и жалоб из них вырывался ослиный рёв, и, громко ревя, они оба хором тянули: «И-а, и-а, и-а».
Тем временем в дверь постучали, и голос снаружи сказал:
— Откройте! Это я, Человечек, возница той повозки, что привезла вас в эту страну. Откройте сейчас же, не то вам несдобровать!