Наконец повозка подъехала, и подъехала без малейшего шума, потому что колёса у неё были обмотаны паклей и тряпками.
Её тащили двенадцать пар осликов, все одного роста, но разной масти.
Одни были серые, другие белые, третьи в крапинку, будто посыпанные перцем с солью, а четвёртые полосатые — в широкие жёлтые и голубые полосы.
Но самое удивительное было вот что: эти двенадцать пар, то есть двадцать четыре ослика, вместо того чтобы быть подкованными, как все прочие упряжные и вьючные животные, были обуты в мужские ботиночки из белой кожи.
А возница?..
Представьте себе человечка, который в ширину был больше, чем в длину, мягонького и масленого, как комок сливочного масла, с румяным, как яблочко, личиком, с ротиком, который всё время смеялся, и с тоненьким ласковым голоском, как у кошки, когда она взывает к доброму сердцу хозяйки.
Все мальчишки, едва увидев его, тут же влюблялись в него и наперегонки лезли в его повозку, чтобы он отвёз их в то самое раздолье, которое на географической карте значится под заманчивым названием «Страна Игрушек».
И в самом деле, повозка уже была битком набита мальчишками от восьми до двенадцати лет, которые громоздились друг на друге, как анчоусы в рассоле. Им было неудобно, они были стиснуты, они едва могли дышать, но никто не говорил «ох!», никто не жаловался. Радость оттого, что через несколько часов они приедут в страну, где нет ни книг, ни школ, ни учителей, делала их такими довольными и покорными, что они не чувствовали ни неудобств, ни тряски, ни голода, ни жажды, ни сна.
Как только повозка остановилась, Человечек повернулся к Фитилю и с тысячей ужимок и тысячей любезностей спросил его, улыбаясь:
— Скажи-ка, мой красавчик, хочешь и ты поехать в ту счастливую страну?
— Ещё бы не хотеть!
— Но предупреждаю тебя, мой милый, что в повозке больше нет места. Сам видишь, всё занято!..
— Ничего! — ответил Фитиль. — Если внутри нет места, я устроюсь на оглоблях. — И, подпрыгнув, уселся на оглобли верхом.
— А ты, любовь моя, — сказал Человечек, рассыпаясь в любезностях перед Пиноккио, — что ты собираешься делать? Едешь с нами или остаёшься?..
— Я остаюсь, — ответил Пиноккио. — Я хочу вернуться домой: хочу учиться и хочу отличиться в школе, как все хорошие мальчики.
— На здоровье!
— Пиноккио, — сказал тогда Фитиль, — послушай меня: поехали с нами, и будет нам весело!
— Нет, нет, нет!
— Поехали с нами, и будет нам весело! — закричали ещё четыре голоса из повозки.
— Поехали с нами, и будет нам весело! — заорали разом голосов сто.
— А если я поеду с вами, что скажет моя добрая Фея? — сказал деревянный мальчишка, который уже начинал размякать и колебаться.
— Не забивай себе голову такими грустными мыслями. Подумай только: мы едем в страну, где сможем шуметь сколько душе угодно, с утра до вечера!
Пиноккио не ответил, но вздохнул; потом вздохнул ещё раз; потом в третий раз, и наконец сказал:
— Подвиньтесь-ка немножко: я тоже хочу поехать!..
— Все места заняты, — ответил Человечек, — но чтобы показать тебе, как я тебе рад, могу уступить тебе своё место на козлах.
— А вы?
— А я пойду пешком.
— Ну уж нет, этого я не позволю. Лучше я сяду верхом на какого-нибудь из этих осликов! — закричал Пиноккио.
Сказано — сделано: он подошёл к правому ослику из первой пары и хотел было на него вскочить, но животное, круто повернувшись, так сильно ткнуло его мордой в живот, что он полетел вверх тормашками.
Представьте себе, как нахально и во всё горло расхохотались все мальчишки, видевшие эту сцену.
Но Человечек не засмеялся. Он с величайшей нежностью подошёл к строптивому ослику и, притворившись, будто хочет его поцеловать, откусил ему половину правого уха.
Тем временем Пиноккио, вскочив с земли в страшной ярости, одним прыжком взлетел на спину бедному животному. И прыжок был такой красивый, что мальчишки перестали смеяться, закричали: «Да здравствует Пиноккио!» — и захлопали в ладоши так, что аплодисментам не было конца.
Как вдруг ослик вскинул обе задние ноги, изо всех сил взбрыкнул и швырнул бедного деревянного мальчишку на середину дороги, прямо на кучу щебня.
Тут снова раздался громкий хохот, а Человечек, вместо того чтобы смеяться, проникся такой любовью к беспокойному ослику, что поцелуем начисто отхватил ему половину другого уха. Потом сказал деревянному мальчишке:
— Садись-ка снова верхом и не бойся. У этого ослика завелась в голове какая-то блажь, но я шепнул ему на ушко пару словечек и надеюсь, что теперь он стал смирным и рассудительным.
Пиноккио сел верхом, и повозка тронулась; но пока ослики скакали галопом, а повозка мчалась по булыжникам большой дороги, деревянному мальчишке почудилось, будто тихий, еле различимый голос сказал ему:
— Бедный простачок! Ты захотел сделать по-своему, но ты ещё пожалеешь!
Пиноккио, слегка испугавшись, посмотрел туда и сюда, чтобы понять, откуда доносятся эти слова, но никого не увидел: ослики скакали, повозка мчалась, мальчишки в повозке спали, Фитиль храпел, как сурок, а Человечек, сидя на козлах, мурлыкал сквозь зубы:
Ночью все-все спят, а я не сплю никогда…
Проехав ещё полкилометра, Пиноккио услышал, как слабенький голосок сказал ему:
— Запомни это, глупыш! Мальчики, которые бросают учиться и поворачиваются спиной к книгам, к школам и к учителям, чтобы целиком отдаться играм и развлечениям, ничем, кроме несчастья, кончить не могут! Я знаю это по себе и могу тебе это сказать!.. Придёт день, когда и ты заплачешь, как сегодня плачу я… но тогда будет уже поздно!..
Услышав эти тихонько прошептанные слова, деревянный мальчишка, перепугавшись больше прежнего, соскочил со спины ослика и схватил его за морду.
И представьте себе, что с ним сделалось, когда он заметил, что его ослик плачет… и плачет совсем как мальчик!
— Эй, синьор Человечек, — крикнул тогда Пиноккио хозяину повозки, — знаете, какая новость? Этот ослик плачет.
— Пусть плачет: на своей свадьбе посмеётся!
— Вы что, его и говорить научили?
— Нет: он сам выучился бормотать кое-какие слова, когда три года прослужил в труппе учёных собак.
— Бедное животное!..
— Ну, будет, будет… — сказал Человечек. — Не станем терять время, глядя, как плачет осёл. Садись верхом, и поехали: ночь свежая, а дорога длинная.
Пиноккио послушался, не пикнув. Повозка снова покатила, и утром, на рассвете, они благополучно прибыли в «Страну Игрушек».
Эта страна не походила ни на одну другую страну на свете. Население её состояло из одних мальчишек. Самым старшим было по 14 лет, самым младшим — едва исполнилось 8. На улицах такое веселье, такой шум, такой визг — хоть уши затыкай! Повсюду ватаги сорванцов: кто играл в орехи, кто в камешки, кто в мяч, кто катался на велосипеде, кто на деревянной лошадке; эти играли в жмурки, те гонялись друг за другом; другие, наряженные клоунами, глотали горящую паклю; кто декламировал, кто пел, кто кувыркался через голову, кто забавлялся тем, что ходил на руках, задрав ноги кверху; кто гонял обруч, кто расхаживал, одетый генералом, в бумажной каске и с саблей из папье-маше; кто смеялся, кто орал, кто звал кого-то, кто хлопал в ладоши, кто свистел, кто передразнивал курицу, которая только что снесла яйцо, — словом, был такой кавардак, такой гвалт, такой адский шум, что приходилось затыкать уши ватой, чтобы не оглохнуть. На всех площадях виднелись балаганчики из холста, с утра до вечера набитые мальчишками, а на всех стенах домов можно было прочесть написанные углём прекрасные вещи вроде этих: «Да здравствуют игружки!» (вместо «игрушки»), «Не хатим болше школ» (вместо «не хотим больше школ»), «Долой Ари Фметику» (вместо «арифметику») и прочие подобные цветочки.
Пиноккио, Фитиль и все остальные мальчишки, приехавшие с Человечком, едва ступив в город, тотчас же бросились в самую гущу этой кутерьмы и через несколько минут, как нетрудно догадаться, стали друзьями всем и каждому. Кто был счастливее, кто был довольнее их? Среди непрерывных забав и самых разных развлечений часы, дни и недели пролетали, как молнии.
— Ах, какая прекрасная жизнь! — говорил Пиноккио всякий раз, когда случайно сталкивался с Фитилём.
— Вот видишь, разве я был не прав? — подхватывал тот. — А ведь ты не хотел ехать! А ведь ты вбил себе в голову вернуться домой к своей Фее и терять время на учёбу! Если сегодня ты избавился от скуки книг и школ, то этим ты обязан мне, моим советам, моим заботам, согласен? Только настоящие друзья умеют оказывать такие большие услуги.
— Это правда, Фитиль! Если сегодня я по-настоящему довольный мальчик, это целиком твоя заслуга. А знаешь, что говорил мне про тебя учитель? Он всё время твердил: «Не водись с этим негодником Фитилём, потому что Фитиль плохой товарищ и ничему, кроме дурного, тебя не научит!..»
— Бедный учитель! — ответил тот, покачав головой. — Я и сам прекрасно знаю, что он меня терпеть не мог и только и знал, что на меня наговаривать; но я великодушен и прощаю его!
— Великая душа! — сказал Пиноккио, нежно обнимая друга и целуя его между глаз.
Так уже пять месяцев продолжалось это славное раздолье — играть и развлекаться целыми днями, ни разу не видя в глаза ни книги, ни школы, — как вдруг однажды утром Пиноккио, проснувшись, получил, как говорится, пренеприятный сюрприз, который здорово испортил ему настроение.