Рыбак уже совсем было собрался бросить Пиноккио на сковородку, как в пещеру вошёл большой пёс, которого привёл туда острый и аппетитный запах жареного.
— Пошёл вон! — крикнул ему рыбак, грозя ему и не выпуская из рук обвалянную в муке куклу.
Но бедный пёс был голоден за четверых и, поскуливая и виляя хвостом, словно говорил:
— Дай мне кусочек жареного, и я оставлю тебя в покое.
— Пошёл вон, кому говорю! — повторил рыбак и отвёл ногу, чтобы дать ему пинка.
Тогда пёс, который, когда был по-настоящему голоден, не привык позволять мухам садиться себе на нос, с рычанием повернулся к рыбаку и показал ему свои страшные клыки.
В эту минуту в пещере раздался слабенький-слабенький голосок:
— Спаси меня, Алидоро! Если не спасёшь, мне конец — меня зажарят!..
Пёс сразу узнал голос Пиноккио и, к величайшему своему изумлению, понял, что голосок доносится из того обсыпанного мукой свёртка, который рыбак держал в руке.
И что же он делает? Он высоко подпрыгивает, хватает пастью обсыпанный мукой свёрток и, бережно держа его в зубах, выбегает из пещеры — и мчится прочь, как молния!
Рыбак, взбешённый тем, что у него из рук вырвали рыбу, которую он съел бы с таким удовольствием, попробовал было догнать пса, но, пробежав несколько шагов, зашёлся кашлем и был вынужден вернуться.
Тем временем Алидоро, выбравшись на тропинку, что вела в городок, остановился и бережно положил своего друга Пиноккио на землю.
— Уж как мне тебя благодарить! — сказала кукла.
— Не за что, — ответил пёс, — ты спас меня, а долг платежом красен. Известное дело: на этом свете все должны помогать друг другу.
— Но как же ты попал в эту пещеру?
— Я так и лежал тут на берегу, ни жив ни мёртв, как вдруг ветер донёс до меня издалека запашок жареного. Этот запашок раздразнил мне аппетит, и я пошёл на него. Приди я на минуту позже!..
— И не говори! — завопил Пиноккио, всё ещё дрожа от страха. — И не говори! Приди ты на минуту позже, я бы сейчас был уже зажарен, съеден и переварен. Бр-р-р! Меня дрожь пробирает, стоит только об этом подумать!..
Алидоро, смеясь, протянул кукле правую лапу, и та крепко-крепко пожала её в знак большой дружбы; а потом они распрощались.
Пёс отправился домой, а Пиноккио, оставшись один, пошёл к хижине неподалёку и спросил у старичка, который грелся на солнышке у порога:
— Скажите, добрый человек, не знаете ли вы чего-нибудь о бедном мальчике, раненном в голову, которого звали Эудженио?
— Мальчика принесли рыбаки вот в эту хижину, а теперь…
— А теперь он, наверное, умер!.. — в великом горе перебил его Пиноккио.
— Нет, теперь он жив и уже вернулся к себе домой.
— Правда?.. правда?.. — закричал Пиноккио, подпрыгнув от радости. — Значит, рана была не опасная?..
— А ведь могла оказаться очень опасной и даже смертельной, — ответил старичок, — потому что ему бросили в голову толстую книгу в картонном переплёте.
— А кто её бросил?
— Один его школьный товарищ, некий Пиноккио…
— А кто такой этот Пиноккио? — спросила кукла, делая вид, что знать ничего не знает.
— Говорят, он скверный мальчишка, бродяга, настоящий сорвиголова.
— Клевета! Всё это клевета!
— А ты знаешь этого Пиноккио?
— В лицо! — ответила кукла.
— А ты что о нём думаешь? — спросил его старичок.
— По-моему, он очень хороший мальчик, так и рвётся учиться, послушный, любит своего отца и свою семью…
Пока Пиноккио с самым невинным видом выкладывал всё это враньё, он потрогал свой нос и заметил, что нос вырос больше чем на ладонь. Тогда он в страшном испуге закричал:
— Не верьте, добрый человек, всему хорошему, что я вам о нём наговорил; я ведь отлично знаю Пиноккио и тоже могу вас заверить, что он и вправду скверный мальчишка, непослушный и лентяй, и вместо того чтобы ходить в школу, шатается с товарищами и озорничает!
Едва он произнёс эти слова, как нос укоротился и стал естественной величины, как прежде.
— А почему ты весь такой белый? — вдруг спросил его старичок.
— Сейчас скажу… я нечаянно потёрся о стену, которую только что побелили, — ответил Пиноккио, стыдясь рассказать, что его обваляли в муке, как рыбу, чтобы потом зажарить на сковородке.
— А куда ты дел свою курточку, штанишки и колпачок?
— Я повстречал разбойников, и они меня раздели. Скажите, добрый старичок, не найдётся ли у вас случайно какой-нибудь одёжки, хоть бы только добраться до дому?
— Мальчик мой, из одежды у меня есть только маленький мешочек, в котором я держу люпин. Хочешь — бери: вон он там.
Пиноккио не заставил себя упрашивать: он тут же схватил пустой мешочек из-под люпина, прорезал ножницами маленькую дырку в дне и две дырки по бокам и натянул его на себя вместо рубашки. И в таком лёгоньком наряде он направился в городок. Но по дороге ему было совсем неспокойно; до того неспокойно, что он делал шаг вперёд и шаг назад и, разговаривая сам с собой, приговаривал:
— Как я покажусь моей доброй Феечке? Что она скажет, когда меня увидит?.. Простит ли она мне эту вторую проделку?.. Спорим, что не простит!.. ох! уж точно не простит!.. И поделом мне: ведь я сорванец, который вечно обещает исправиться и никогда не держит слова!..
Пришёл он в городок, когда уже стояла тёмная ночь; а так как погода была мерзкая и дождь лил как из ведра, он направился прямиком к дому Феи, твёрдо решив постучать в дверь и попросить, чтобы ему открыли.
Но, оказавшись там, он почувствовал, что храбрость ему изменяет, и, вместо того чтобы постучать, бегом отбежал шагов на двадцать. Потом вернулся к двери во второй раз — и ничего не сделал; потом подошёл в третий раз — и опять ничего; на четвёртый раз он, дрожа, взялся за железный дверной молоток и постучал — тихонько-тихонько, один разок.
Ждал он, ждал, и наконец через полчаса открылось окно на самом верхнем этаже (дом был четырёхэтажный), и Пиноккио увидел, как из него выглянула большая Улитка с зажжённым фонариком на голове и сказала:
— Кто там в такой час?
— Фея дома? — спросила кукла.
— Фея спит и не велит себя будить; а ты кто такой?
— Это я!
— Кто это — я?
— Пиноккио.
— Какой ещё Пиноккио?
— Деревянная кукла, та, что живёт у Феи.
— А! понятно, — сказала Улитка, — подожди меня там, сейчас спущусь и мигом тебе открою.
— Поторопитесь, ради бога, я умираю от холода.
— Мальчик мой, я Улитка, а Улитки никогда не торопятся.
Между тем прошёл час, прошло два, а дверь всё не открывалась; тогда Пиноккио, который дрожал от холода, от страха и от воды, промочившей его насквозь, набрался храбрости и постучал во второй раз, да посильнее.
После второго стука открылось окно этажом ниже, и выглянула всё та же Улитка.
— Улиточка, голубушка, — закричал Пиноккио с улицы, — я жду уже два часа! А два часа в такую мерзкую ночь тянутся дольше двух лет. Поторопитесь, ради бога.
— Мальчик мой, — ответила ему из окна эта зверушка, сама невозмутимость и само спокойствие, — мальчик мой, я Улитка, а Улитки никогда не торопятся. — И окно снова закрылось.
Вскоре пробило полночь, потом час, потом два часа ночи, а дверь всё была заперта.
Тогда Пиноккио, потеряв терпение, в ярости схватил дверной молоток, чтобы грохнуть так, чтобы загудел весь дом; но молоток, который был железный, вдруг превратился в живого угря, выскользнул у него из рук и исчез в ручейке, бежавшем посреди улицы.
— Ах вот как? — закричал Пиноккио, всё больше слепея от гнева. — Раз молоток пропал, буду стучать ногами!
И, отступив немного назад, он закатил двери самый что ни на есть торжественный пинок. Удар был такой сильный, что нога ушла в дерево до половины; а когда Пиноккио попытался её вытащить, все старания оказались напрасны, потому что нога засела там намертво, как заклёпанный гвоздь.
Представьте себе бедного Пиноккио! Ему пришлось провести весь остаток ночи, стоя одной ногой на земле, а другую задрав в воздух.
Утром, на рассвете, дверь наконец отворилась. Славная зверушка Улитка, чтобы спуститься с четвёртого этажа до входной двери, потратила всего-навсего девять часов. Надо полагать, она здорово упарилась.
— Что это ты делаешь с ногой, застрявшей в двери? — смеясь, спросила она у куклы.
— Это несчастный случай. Посмотрите-ка, Улиточка, голубушка, не удастся ли вам избавить меня от этой пытки.
— Мальчик мой, тут нужен плотник, а я плотничихой отродясь не бывала.
— Попросите Фею за меня!..
— Фея спит и не велит себя будить.
— Но что же мне, по-вашему, делать, если я целый день прибит к этой двери?
— Развлекайся: считай муравьёв, что ползут по улице.
— Принесите мне хотя бы чего-нибудь поесть, а то я совсем выбился из сил.
— Сию минуту! — сказала Улитка.
И в самом деле, через три с половиной часа Пиноккио увидел, что она возвращается с серебряным подносом на голове. На подносе были хлеб, жареный цыплёнок и четыре спелых абрикоса.
— Вот завтрак, который посылает тебе Фея, — сказала Улитка.
При виде такого Божьего дара Пиноккио сразу утешился. Но каково же было его разочарование, когда, принявшись за еду, он обнаружил, что хлеб гипсовый, цыплёнок картонный, а четыре абрикоса — алебастровые и раскрашены, как настоящие!
Ему хотелось плакать, хотелось предаться отчаянию, хотелось вышвырнуть поднос со всем, что на нём было; но вместо этого — то ли от великого горя, то ли от великой пустоты в желудке — он упал в обморок.
Когда он очнулся, то увидел, что лежит на диване, а рядом с ним сидит Фея.
— И на этот раз я тебя прощаю, — сказала ему Фея, — но горе тебе, если ты опять что-нибудь натворишь!..
Пиноккио обещал и клялся, что будет учиться и всегда будет вести себя хорошо. И держал слово весь остаток года. И в самом деле, на экзаменах перед каникулами он удостоился чести стать лучшим учеником в школе; а его поведение в целом признали таким похвальным и примерным, что Фея, очень довольная, сказала ему:
— Завтра наконец твоё желание исполнится!
— То есть?
— Завтра ты перестанешь быть деревянной куклой и станешь хорошим мальчиком.
Кто не видел, как обрадовался Пиноккио этой долгожданной новости, тот никогда не сможет себе этого представить. Всех его друзей и школьных товарищей решили пригласить на следующий день на большой завтрак в доме Феи, чтобы вместе отпраздновать великое событие; и Фея велела приготовить двести чашек кофе с молоком и четыреста булочек, намазанных маслом и внутри, и снаружи. Этот день обещал быть очень хорошим и очень весёлым, но…
К несчастью, в жизни деревянных кукол всегда бывает какое-нибудь «но», которое всё портит.