Добравшись до берега, Пиноккио тотчас окинул взглядом всё море, но никакой Акулы не увидел. Море было гладкое, как огромное зеркальное стекло.
— А где же Акула? — спросил он, повернувшись к товарищам.
— Наверное, пошла завтракать, — смеясь, ответил один из них.
— Или улеглась в постель вздремнуть, — добавил другой, смеясь ещё громче.
По этим нелепым ответам и по этому дурацкому хохоту Пиноккио понял, что товарищи сыграли с ним злую шутку, заставив его поверить в то, чего не было; и, обидевшись, он сердито сказал им:
— Ну и что теперь? Какой вам был толк морочить мне голову сказкой про Акулу?
— Толк-то уж точно есть!.. — хором ответили сорванцы.
— Какой же?
— Чтобы ты пропустил школу и пошёл с нами. Не стыдно тебе каждый день быть таким аккуратным и таким старательным на уроках? Не стыдно тебе столько учиться, как ты учишься?
— А если я учусь, вам-то что за дело?
— Нам до этого очень даже большое дело, потому что из-за тебя мы плохо выглядим перед учителем…
— Почему?
— Потому что ученики, которые учатся, всегда затмевают тех, кто, вроде нас, учиться не хочет. А мы не хотим, чтобы нас затмевали! У нас тоже есть самолюбие!..
— Так что же мне делать, чтобы вам угодить?
— Ты тоже должен невзлюбить школу, уроки и учителя — это наши три главных врага.
— А если я захочу и дальше учиться?
— Тогда мы больше и смотреть на тебя не станем, а при первом же случае ты нам за это заплатишь.
— Право, вы меня почти смешите, — сказал Пиноккио, слегка тряхнув головой.
— Эй, Пиноккио! — закричал тогда самый старший из мальчишек, подступая к нему вплотную. — Нечего тут хвастаться, нечего тут петушиться!.. потому что если ты не боишься нас, то и мы не боимся тебя! Запомни: ты один, а нас семеро.
— Семеро, как смертных грехов, — сказал Пиноккио и громко расхохотался.
— Слыхали? Он нас всех оскорбил! Он обозвал нас смертными грехами!..
— Пиноккио! Проси у нас прощения за обиду… а не то берегись!..
— Ку-ку! — сказала деревянная кукла, постучав указательным пальцем по кончику носа в знак насмешки.
— Пиноккио! Это плохо кончится!..
— Ку-ку!
— Отлупим тебя, как осла!..
— Ку-ку!
— Вернёшься домой с разбитым носом!..
— Ку-ку!
— Сейчас я тебе покажу «ку-ку»! — крикнул самый смелый из сорванцов. — Вот тебе пока задаток, прибереги его к сегодняшнему ужину.
И с этими словами он влепил ему кулаком по голове.
Но, как говорится, удар — и сдача; потому что Пиноккио, как и следовало ожидать, тут же ответил другим ударом кулака: и в один миг драка стала общей и ожесточённой.
Пиноккио, хоть и был один, защищался как герой. Своими ногами из твердейшего дерева он орудовал так ловко, что всё время держал врагов на почтительном расстоянии. Куда только его ноги могли дотянуться и попасть, там непременно оставался синяк на память.
Тогда мальчишки, разозлившись, что не могут одолеть куклу врукопашную, решили пустить в ход метательные снаряды; и, развязав свои связки школьных книг, принялись швырять в него буквари, грамматики, «Джаннеттино», «Минуццоло», «Рассказы» Туара, «Цыплёнка» Баччини и прочие учебники; но Пиноккио, у которого глаз был зоркий и хитрый, всякий раз вовремя пригибался, так что книги пролетали у него над головой и все до одной падали в море.
Представьте себе рыб! Рыбы, решив, что эти книги — что-то съедобное, косяками кинулись к поверхности воды; но, ухватив какую-нибудь страничку или титульный лист, тут же выплёвывали их обратно и строили ртом такую гримасу, будто хотели сказать: «Это не для нас: мы привыкли питаться куда лучше!»
Тем временем драка разгоралась всё сильнее, как вдруг большой Краб, который вылез из воды и потихоньку-полегоньку вскарабкался на берег, закричал голосищем, похожим на простуженный тромбон:
— Прекратите, негодники вы этакие! Такие кулачные войны между мальчишками редко хорошо кончаются. Обязательно случится какая-нибудь беда!..
Бедный Краб! Он мог бы с тем же успехом проповедовать ветру. Мало того, этот негодник Пиноккио обернулся, исподлобья глянул на него и грубо сказал:
— Замолчи, Краб-зануда! Пососал бы ты лучше пару пастилок из исландского мха, чтобы вылечить свою простуженную глотку. Ступай-ка лучше в постель да постарайся пропотеть!..
Тем временем мальчишки, которые уже перекидали все свои книги, приметили неподалёку узелок с книгами деревянной куклы и в мгновение ока завладели им.
Среди этих книг был толстый том в переплёте из плотного картона, с корешком и уголками из пергамента. Это был Учебник арифметики. Можете себе представить, какой он был тяжеленный!
Один из сорванцов схватил этот том, прицелился в голову Пиноккио и швырнул его изо всей силы, какая была у него в руке; но вместо деревянной куклы попал в голову одному из товарищей, а тот побелел как стираная тряпка и сказал только вот что:
— Ох, мамочка… помогите, я умираю!.. — И он упал навзничь на прибрежный песок.
При виде маленького покойника перепуганные мальчишки бросились бежать со всех ног, и через несколько минут их и след простыл.
Но Пиноккио остался на месте; и хотя от боли и страха он и сам был ни жив ни мёртв, он всё же сбегал намочить свой платок в морской воде и принялся смачивать висок своему бедному школьному товарищу. А сам тем временем горько плакал, убивался, звал его по имени и приговаривал:
— Эудженио!.. бедный мой Эудженио!.. открой глаза и посмотри на меня!.. Почему ты мне не отвечаешь? Это ведь не я, знаешь, сделал тебе так больно! Поверь, это не я!.. Открой глаза, Эудженио… Если ты не откроешь глаза, ты и меня в гроб сведёшь… Боже мой! Как же я теперь вернусь домой?.. С какими глазами я покажусь моей доброй маме? Что со мной будет?.. Куда мне бежать?.. Где мне спрятаться?.. Ох, насколько лучше, в тысячу раз лучше было бы пойти в школу!.. Зачем я послушался этих товарищей, они же моя погибель! А ведь учитель мне говорил!.. и мама мне повторяла: «Берегись дурных товарищей!» Но я упрямец… упрямая башка… всех выслушаю, а потом всё равно делаю по-своему! А потом за всё приходится расплачиваться… Вот так и выходит, что с тех пор, как я живу на свете, у меня не было ни четверти часа счастья. Боже мой! Что со мной будет, что со мной будет, что со мной будет?
А Пиноккио всё плакал, вопил, колотил себя кулаками по голове и звал по имени бедного Эудженио, как вдруг услышал глухой звук приближающихся шагов.
Он обернулся: это были два карабинера.
— Чего это ты разлёгся на земле? — спросили они Пиноккио.
— Я ухаживаю за моим школьным товарищем.
— Ему что, плохо стало?
— Похоже, что так!..
— Какое там плохо! — сказал один из карабинеров, наклонившись и разглядывая Эудженио вблизи. — Этот мальчик ранен в висок: кто его ранил?
— Не я! — пролепетала деревянная кукла, у которой совсем перехватило дух.
— Если не ты, то кто же тогда его ранил?
— Не я! — повторил Пиноккио.
— А чем его ранили?
— Вот этой книгой. — И кукла подобрала с земли Учебник арифметики в переплёте из картона и пергамента, чтобы показать его карабинеру.
— А чья это книга?
— Моя.
— Хватит, больше ничего не нужно. Вставай сейчас же и пошли с нами.
— Но я…
— Пошли с нами!..
— Но я ни в чём не виноват…
— Пошли с нами!
Перед уходом карабинеры подозвали рыбаков, которые как раз в эту минуту проплывали на своей лодке у самого берега, и сказали им:
— Оставляем на вас этого мальчонку, раненного в голову. Отнесите его к себе домой и ухаживайте за ним. Завтра мы придём его проведать.
Затем они повернулись к Пиноккио, поставили его между собой и скомандовали по-солдатски:
— Вперёд! Да шагай живее! А не то тебе же хуже будет!
Не дожидаясь, пока ему повторят, кукла зашагала по тропинке, которая вела в городок. Но бедняга уже и сам не понимал, на каком он свете. Ему казалось, что он видит сон, — и какой страшный сон! Он был сам не свой. В глазах у него всё двоилось, ноги дрожали, язык прилип к нёбу, и он не мог вымолвить ни словечка. И всё же сквозь это отупение и оцепенение ему колола сердце острейшая заноза: мысль о том, что придётся пройти под окнами дома своей доброй Феи между двумя карабинерами. Уж лучше бы ему было умереть.
Они уже подходили к городку и вот-вот должны были войти в него, как вдруг озорной порыв ветра сорвал с головы Пиноккио колпачок и унёс его шагов на десять.
— Не позволите ли, — сказала кукла карабинерам, — сбегать за моим колпачком?
— Ступай, только живо.
Кукла побежала, подобрала колпачок… но вместо того чтобы надеть его на голову, зажала его в зубах и во весь дух припустила к морскому берегу. Пиноккио летел, как ружейная пуля.
Карабинеры, рассудив, что догнать его будет трудно, пустили за ним большого пса-мастифа, который брал первые призы на всех собачьих бегах. Пиноккио бежал, а пёс бежал ещё быстрее; так что весь народ высовывался из окон и толпился посреди улицы, сгорая от нетерпения увидеть, чем кончатся такие бешеные скачки. Но утолить своё любопытство людям не удалось, потому что мастиф и Пиноккио подняли на дороге такую тучу пыли, что через несколько минут уже ничего нельзя было разглядеть.