Как только Пиноккио перестал чувствовать на шее тяжёлый и унизительный ошейник, он бросился бежать через поля и ни на минуту не останавливался, пока не выбрался на большую дорогу, которая должна была привести его обратно к Домику Феи.
Выйдя на большую дорогу, он обернулся и посмотрел вниз, на лежащую под ним равнину, и простым глазом прекрасно разглядел лес, где на свою беду встретил Лису и Кота; разглядел среди деревьев верхушку того самого Большого Дуба, на котором висел, болтаясь, за шею; но сколько он ни смотрел туда и сюда, никак не мог увидеть домика прекрасной Девочки с голубыми волосами.
Тогда у него появилось какое-то печальное предчувствие; и, пустившись бежать изо всех сил, какие ещё оставались у него в ногах, он через несколько минут очутился на лужайке, где когда-то стоял Белый Домик. Но Белого Домика больше не было. Вместо него лежала маленькая мраморная плита, а на ней печатными буквами были написаны такие горестные слова:
ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ ДЕВОЧКА С ГОЛУБЫМИ ВОЛОСАМИ, УМЕРШАЯ ОТ ГОРЯ, ПОТОМУ ЧТО ЕЁ ПОКИНУЛ БРАТИК ПИНОККИО.
Каково было Пиноккио, когда он кое-как, по складам, прочитал эти слова, предоставляю вам вообразить самим. Он упал ничком на землю и, покрывая тысячью поцелуев надгробный мрамор, громко разрыдался. Он плакал всю ночь, и на следующее утро, на рассвете, всё ещё плакал, хотя слёз в глазах у него больше не было; и крики и стоны его были такими пронзительными и душераздирающими, что все окрестные холмы отзывались эхом.
И, плача, он приговаривал:
— Феечка моя, зачем ты умерла?.. Почему вместо тебя не умер я, такой плохой, ведь ты была такая добрая?.. А где же теперь мой отец? Феечка моя, скажи мне, где мне его найти, потому что я хочу всегда быть с ним и никогда больше его не покидать! Никогда! Никогда!.. Феечка моя, скажи мне, что это неправда, что ты умерла!.. Если ты правда меня любишь… если любишь своего братика, оживи… стань снова живой, как прежде! Неужели тебе не жалко видеть меня одного, всеми покинутого?.. Если придут убийцы, они опять повесят меня на ветке дерева… и тогда я умру навсегда. Что мне делать одному на всём белом свете? Теперь, когда я потерял тебя и моего отца, кто меня накормит? Где я буду ночевать? Кто сошьёт мне новую курточку? Ох! Лучше бы, в сто раз лучше, мне тоже умереть! Да, я хочу умереть! И-и-и! И-и-и! И-и-и!
И, предаваясь такому отчаянию, он хотел было рвать на себе волосы; но волосы у него были деревянные, и он не смог доставить себе даже этого удовольствия — запустить в них пальцы.
Тем временем по воздуху пролетал большой Голубь; он остановился, распластав крылья, и крикнул ему с огромной высоты:
— Скажи-ка, малыш, что ты там внизу делаешь?
— Разве не видишь? Плачу! — сказал Пиноккио, подняв голову на голос и утирая глаза рукавом курточки.
— Скажи-ка, — продолжал тогда Голубь, — не знаешь ли ты случайно среди своих товарищей деревянную куклу по имени Пиноккио?
— Пиноккио? Ты сказал — Пиноккио? — переспросил Пиноккио, тотчас вскочив на ноги. — Пиноккио — это я!
Услышав такой ответ, Голубь быстро спустился и сел на землю. Он был больше индюка.
— Значит, ты знаешь и Джеппетто? — спросил он у деревянной куклы.
— Ещё бы не знать! Это мой бедный отец! Он тебе что-нибудь говорил обо мне? Ты отнесёшь меня к нему? Он ещё жив? Ответь мне, ради бога: он ещё жив?
— Я оставил его три дня назад на морском берегу.
— Что он там делал?
— Мастерил себе маленькую лодочку, чтобы переплыть Океан. Бедняга уже больше четырёх месяцев бродит по свету, разыскивая тебя, и, так нигде тебя и не найдя, вбил себе в голову искать тебя в далёких странах Нового Света.
— А далеко отсюда до берега? — спросил Пиноккио с нежной тревогой.
— Больше тысячи километров.
— Тысяча километров? Ах, Голубь, миленький, вот бы мне твои крылья!..
— Если хочешь лететь, я тебя отнесу.
— Как?
— Верхом у меня на спине. Ты очень тяжёлый?
— Тяжёлый? Вовсе нет! Я лёгкий, как пёрышко.
И тут, не говоря больше ни слова, Пиноккио вскочил Голубю на спину и, свесив одну ногу с одной стороны, а другую с другой, как делают наездники, весело закричал: «Скачи, скачи, мой конёк, мне надо поскорее добраться!..» Голубь взмыл ввысь и через несколько минут поднялся так высоко, что почти касался облаков. Очутившись на такой невероятной высоте, Пиноккио из любопытства посмотрел вниз, и его охватил такой страх и так закружилась голова, что, боясь свалиться, он изо всех сил, крепко-крепко обхватил руками шею своего пернатого скакуна.
Они летели весь день. Под вечер Голубь сказал:
— Мне ужасно хочется пить!
— А мне ужасно хочется есть! — добавил Пиноккио.
— Остановимся ненадолго в этой голубятне, а потом снова пустимся в путь, чтобы завтра на рассвете быть на морском берегу.
Они влетели в пустую голубятню, где были только миска с водой да корзинка, полная вики.
Пиноккио отродясь терпеть не мог вику: по его словам, его от неё тошнило и выворачивало наизнанку; но в тот вечер он наелся её до отвала, а когда почти всё съел, повернулся к Голубю и сказал:
— Никогда бы не подумал, что вика такая вкусная!
— Пойми, мой мальчик, — ответил Голубь, — когда голод берёт за горло по-настоящему, а больше есть нечего, то и вика становится лакомством! Голод не капризничает и не привередничает!
Наскоро перекусив, они снова пустились в путь — и вперёд! На следующее утро они прилетели на морской берег.
Голубь ссадил Пиноккио на землю и, не желая даже утруждать себя выслушиванием благодарностей за доброе дело, тотчас взлетел и исчез.
Берег был полон народу: люди кричали, размахивали руками и смотрели на море.
— Что случилось? — спросил Пиноккио у одной старушки.
— А случилось то, что один бедный отец потерял сына и вздумал сесть в лодочку, чтобы искать его за морем; а море сегодня очень бурное, и лодочка вот-вот пойдёт ко дну…
— Где лодочка?
— Вон она, прямо куда я показываю пальцем, — сказала старушка, указывая на маленькую лодку, которая на таком расстоянии казалась ореховой скорлупкой, а в ней — крошечный-прекрошечный человечек.
Пиноккио устремил туда глаза и, присмотревшись внимательно, издал пронзительный вопль:
— Это мой отец! Это мой отец!
Тем временем лодочку, которую швыряли разъярённые волны, то скрывали огромные валы, то она снова показывалась на поверхности; а Пиноккио, стоя на самой вершине высокой скалы, без конца звал отца по имени и подавал ему знаки руками, носовым платком и даже шапкой, которая была у него на голове.
И, похоже, Джеппетто, хотя и был очень далеко от берега, узнал сына, потому что тоже снял шапку, помахал ему и знаками дал понять, что охотно повернул бы обратно, да только море было такое бурное, что не давало ему грести и подойти к земле.
Вдруг налетела страшная волна, и лодка исчезла. Все ждали, что лодка снова покажется на поверхности, но лодка так больше и не показалась.
— Бедняга! — сказали тогда рыбаки, собравшиеся на берегу, и, бормоча вполголоса молитву, двинулись было по домам.
Как вдруг они услышали отчаянный крик и, обернувшись, увидели мальчишку, который бросился в море с вершины скалы и кричал:
— Я хочу спасти моего отца!
Пиноккио, весь деревянный, легко держался на воде и плавал, как рыба. То он исчезал под водой, подхваченный напором волн, то снова выныривал, показывая то ногу, то руку, — и всё дальше и дальше от земли. Наконец они потеряли его из виду и больше уже не видели.
— Бедный мальчик! — сказали тогда рыбаки, собравшиеся на берегу, и, бормоча вполголоса молитву, разошлись по домам.