Он сладко проспал уже больше двух часов, когда около полуночи его разбудили шёпот и шушуканье каких-то странных голосков, раздававшихся, как ему показалось, на гумне. Высунув кончик носа из лаза будки, он увидел, что там собрались на совет четыре зверька с тёмной шёрсткой, похожие на кошек. Но это были не кошки: это были куницы, маленькие хищники, страшно охочие до яиц и молоденьких курочек. Одна из куниц отделилась от подруг, подошла к лазу будки и сказала вполголоса:
— Добрый вечер, Мелампо.
— Меня зовут не Мелампо, — ответила деревянная кукла.
— А кто же ты тогда?
— Я Пиноккио.
— А что ты там делаешь?
— Служу сторожевой собакой.
— А где же Мелампо? Где старый пёс, который жил в этой будке?
— Он умер сегодня утром.
— Умер? Бедняга!.. Он был такой славный!.. Но, судя по твоей физиономии, ты тоже, по-моему, пёс порядочный.
— Прошу прощения, я вовсе не пёс!..
— А кто же?
— Я деревянная кукла.
— И служишь сторожевой собакой?
— Увы, да: в наказание!..
— Ну что ж, я предлагаю тебе тот же уговор, что был у нас с покойным Мелампо, и ты останешься доволен.
— А что это за уговор?
— Мы, как и раньше, будем раз в неделю приходить ночью в этот курятник и уносить восемь кур. Из этих кур семь съедим мы, а одну отдадим тебе, но с условием, разумеется, что ты будешь притворяться спящим и тебе никогда не придёт в голову залаять и разбудить крестьянина.
— И Мелампо правда так и делал? — спросил Пиноккио.
— Так и делал, и мы с ним всегда жили душа в душу. Так что спи себе спокойно и будь уверен: прежде чем уйти, мы оставим тебе на будке курочку, уже ощипанную, тебе на завтрак. Хорошо ли мы друг друга поняли?
— Даже слишком хорошо!.. — ответил Пиноккио и как-то угрожающе покачал головой, словно хотел сказать: «Скоро мы ещё с вами потолкуем!..»
Когда четыре куницы решили, что дело их верное, они направились прямиком к курятнику, который стоял совсем рядом с собачьей будкой, и, прогрызя и процарапав зубами и коготками деревянную дверцу, закрывавшую вход, проскользнули внутрь одна за другой. Но не успела войти последняя, как они услышали, что дверца с грохотом захлопнулась.
Захлопнул её Пиноккио; и, не довольствуясь этим, он для пущей надёжности подпёр её снаружи большим камнем.
А потом принялся лаять; и, лая точь-в-точь как настоящая сторожевая собака, выводил голосом: гав-гав-гав-гав.
Услышав этот лай, крестьянин вскочил с постели, схватил ружьё, высунулся в окно и спросил:
— Что там такое?
— Воры! — ответил Пиноккио.
— Где?
— В курятнике.
— Сейчас спущусь.
И правда, не успел бы никто и глазом моргнуть, как крестьянин спустился, вбежал в курятник, переловил четырёх куниц, засадил их в мешок и сказал им с неподдельной радостью:
— Наконец-то вы попались мне в руки! Я мог бы вас казнить, но низость мне чужда! Я удовольствуюсь тем, что завтра отнесу вас трактирщику в соседнюю деревню, а он сдерёт с вас шкуры и приготовит вас, как зайца, в кисло-сладком соусе. Такой чести вы не заслуживаете, но великодушные люди вроде меня не обращают внимания на подобные мелочи!..
Потом он подошёл к Пиноккио, стал его всячески ласкать и, между прочим, спросил:
— Как это ты раскрыл заговор этих четырёх воровок? А ведь Мелампо, мой верный Мелампо, ни разу ничего не заметил!..
Тут деревянная кукла могла бы рассказать всё, что знала, то есть рассказать о постыдном уговоре между псом и куницами; но, вспомнив, что пёс умер, Пиноккио тотчас подумал про себя: «Какой толк обвинять мёртвых?.. Мёртвые есть мёртвые, и лучшее, что можно для них сделать, — это оставить их в покое!..»
— Когда куницы пришли на гумно, ты не спал или спал? — продолжал расспрашивать крестьянин.
— Спал, — ответил Пиноккио, — но куницы разбудили меня своей болтовнёй, и одна даже подошла сюда к будке и сказала мне: «Если пообещаешь не лаять и не будить хозяина, мы подарим тебе курочку, уже ощипанную!» Понимаете, а? Хватило же наглости сделать мне такое предложение! Потому что надо вам знать: я деревянная кукла, и пусть у меня все недостатки на свете, но одного у меня никогда не будет — я не стану покрывать нечестных людей и быть с ними заодно!
— Молодец, мальчик! — воскликнул крестьянин, похлопав его по плечу. — Такие чувства делают тебе честь, и, чтобы показать, как я тобой доволен, отпускаю тебя: можешь хоть сейчас идти домой.
И он снял с него собачий ошейник.