Пиноккио, как вы можете себе представить, принялся плакать, кричать, умолять о помощи; но плач и крики были напрасны, потому что вокруг не было видно ни одного дома, а по дороге не проходило ни души.
Тем временем наступила ночь.
То ли от боли, потому что капкан впивался ему в голени, то ли от страха, что он один в темноте посреди этих полей, Пиноккио уже почти терял сознание, как вдруг увидел, что над его головой пролетает светлячок, позвал его и сказал:
— Светлячок, миленький, сделай милость, освободи меня от этой пытки!..
— Бедный малыш! — ответил светлячок, остановившись и с жалостью глядя на него. — Как же это твои ноги очутились в этих острых железных тисках?
— Я зашёл в поле, чтобы сорвать пару гроздей этого мускатного винограда, и…
— А виноград был твой?
— Нет…
— А тогда кто тебя научил брать чужое?..
— Я был голоден…
— Голод, мой мальчик, вовсе не причина, чтобы присваивать то, что нам не принадлежит…
— Правда, правда! — закричал Пиноккио, плача. — Но больше я так никогда не буду.
Тут разговор прервал еле слышный шум приближающихся шагов. Это шёл на цыпочках хозяин поля посмотреть, не попалась ли в капкан какая-нибудь из тех куниц, что таскали у него по ночам кур.
И как же он удивился, когда, достав из-под плаща фонарь, увидел, что вместо куницы в капкан попался мальчишка!
— Ах ты, воришка! — сказал крестьянин в гневе. — Так это ты таскаешь у меня кур?
— Не я, не я! — закричал Пиноккио, всхлипывая. — Я зашёл в поле только для того, чтобы взять две грозди винограда!
— Кто ворует виноград, тот прекрасно может украсть и кур. Ну, погоди, я тебе задам такой урок, что ты его долго не забудешь.
И, раскрыв капкан, он схватил Пиноккио за шиворот и донёс до самого дома на руках, как носят молочного ягнёнка.
Придя на гумно перед домом, он швырнул его на землю и, придавив ему шею ногой, сказал:
— Теперь уже поздно, и я хочу спать. Наши счёты сведём завтра. А пока, раз сегодня у меня издохла собака, которая сторожила дом по ночам, ты тотчас займёшь её место. Будешь у меня сторожевой собакой.
Сказано — сделано: он надел ему на шею толстый ошейник, весь утыканный медными шипами, и затянул его так, чтобы нельзя было стащить его через голову. К ошейнику была прикреплена длинная железная цепь, а цепь была вделана в стену.
— Если ночью, — сказал крестьянин, — пойдёт дождь, можешь забраться в ту деревянную будку: там лежит солома, на которой четыре года спал мой бедный пёс. А если, не дай бог, придут воры, смотри держи ухо востро и лай.
После этого последнего наставления крестьянин ушёл в дом и запер дверь на засов, а бедный Пиноккио остался сидеть, скорчившись, на гумне, ни жив ни мёртв от холода, голода и страха. И время от времени, в ярости запуская пальцы под ошейник, который сдавливал ему горло, он говорил, плача:
— Так мне и надо!.. Увы, так мне и надо! Мне хотелось лениться и бродяжничать… мне хотелось слушаться дурных товарищей, вот за это мне всё время и не везёт. Будь я хорошим мальчиком, каких на свете много; захоти я учиться и работать; останься я дома с моим бедным отцом, — не сидел бы я сейчас здесь, посреди полей, сторожевой собакой при крестьянском доме. Ох, если бы можно было родиться заново!.. Но теперь уже поздно, и придётся потерпеть!
Излив так душу, — а шло это у него прямо от сердца, — он залез в будку и заснул.