Вернувшись в город, Пиноккио принялся считать минуты одну за другой, а когда ему показалось, что время пришло, тотчас снова пустился по дороге, которая вела на Поле Чудес.
Он шёл торопливым шагом, и сердце у него сильно колотилось и стучало: тик-так, тик-так, как часы в гостиной, когда они идут исправно. А сам он тем временем думал:
— А что, если вместо тысячи монет я найду на ветках дерева две тысячи?.. А если вместо двух тысяч найду пять тысяч? А если вместо пяти тысяч найду сто тысяч? Ох, каким же важным господином я тогда стану!.. Заведу себе красивый дворец, тысячу деревянных лошадок и тысячу конюшен, чтобы было во что играть, погреб с наливками и алкермесом и целую библиотеку, доверху набитую цукатами, пирогами, панеттоне, миндальной нугой и вафельными трубочками со сливками.
Так мечтая, он подошёл к полю и остановился поглядеть, не увидит ли где-нибудь дерева с ветками, усыпанными монетами; но ничего не увидел. Прошёл ещё сто шагов вперёд — и ничего; вошёл на поле… подошёл к той самой ямке, где закопал свои золотые монеты, — и ничего. Тогда он призадумался и, позабыв все правила приличия и хорошего тона, вынул руку из кармана и долго-долго чесал в затылке.
В эту минуту у самых его ушей раздался громкий хохот; он поднял голову и увидел на дереве большого попугая, который выбирал блох из тех немногих перьев, что у него ещё оставались.
— Ты чего смеёшься? — сердито спросил его Пиноккио.
— Смеюсь, потому что, пока выбирал блох, пощекотал себя под крыльями.
Пиноккио ничего не ответил. Он пошёл к канаве, набрал воды всё в тот же башмак и снова принялся поливать землю, под которой лежали золотые монеты.
И вдруг в безмолвной тишине пустынного поля раздался ещё один хохот, ещё нахальнее первого.
— Да в конце-то концов, — закричал Пиноккио, рассердившись, — можно узнать, невоспитанный Попугай, над чем ты смеёшься?
— Смеюсь над простофилями, которые верят всяким глупостям и дают себя одурачить тем, кто хитрее их.
— Уж не обо мне ли ты говоришь?
— Да, о тебе, бедный Пиноккио; о тебе, который так простоват, что верит, будто деньги можно сеять в поле и собирать урожай, как сеют фасоль и тыкву. Я тоже когда-то в это верил и теперь за это расплачиваюсь. Сегодня (только слишком поздно!) мне пришлось убедиться, что если хочешь честно скопить немного денег, нужно уметь их заработать — либо трудом своих рук, либо умом своей головы.
— Я тебя не понимаю, — сказал Пиноккио, который уже начинал дрожать от страха.
— Что ж, наберёмся терпения! Объясню получше, — добавил Попугай. — Так знай же: пока ты был в городе, Лиса и Кот вернулись на это поле, забрали закопанные золотые монеты и умчались как ветер. А теперь догони-ка их, если сумеешь!
Пиноккио так и остался с открытым ртом и, не желая верить словам Попугая, принялся руками и ногтями разрывать землю, которую поливал. Копал, копал, копал и вырыл такую глубокую яму, что в неё стоймя поместился бы целый стог сена; но монет там больше не было.
Тогда, охваченный отчаянием, он бегом вернулся в город и прямиком отправился в суд, чтобы заявить судье на двух жуликов, которые его обокрали.
Судья был из породы Горилл: старый обезьян, внушавший уважение своими преклонными годами, белой бородой и особенно золотыми очками без стёкол, которые ему приходилось носить не снимая из-за воспаления глаз, мучившего его уже много лет.
Представ перед судьёй, Пиноккио рассказал во всех подробностях о гнусном обмане, жертвой которого он стал; назвал имена, фамилии и приметы жуликов и в заключение попросил справедливого суда.
Судья выслушал его очень благосклонно; принял в его рассказе самое живое участие; растрогался, расчувствовался; а когда Пиноккио больше нечего было сказать, протянул руку и позвонил в колокольчик.
На этот звонок тотчас явились два мастифа, одетые жандармами.
Тогда судья, указав жандармам на Пиноккио, сказал им:
— У этого бедолаги украли четыре золотые монеты; так хватайте же его и немедленно сажайте в тюрьму.
Услышав такой приговор, свалившийся на него как снег на голову, Пиноккио так и остолбенел и хотел было возразить; но жандармы, чтобы не терять попусту времени, заткнули ему рот и отвели в каталажку.
И там ему пришлось просидеть четыре месяца — четыре долгих-предолгих месяца; и просидел бы он там ещё дольше, если бы не случилось одно очень счастливое происшествие. Надо вам знать, что молодой Император, который правил в городе Ловиглупцов, одержав славную победу над своими врагами, приказал устроить большие народные празднества, иллюминацию, фейерверки, скачки берберийских лошадей и велосипедные гонки, а в знак особого ликования пожелал, чтобы открыли и тюрьмы и выпустили на волю всех жуликов.
— Раз других выпускают из тюрьмы, я тоже хочу выйти, — сказал Пиноккио тюремщику.
— Только не вы, — ответил тюремщик, — вы не из их почтенного числа…
— Прошу прощения, — возразил Пиноккио, — я тоже жулик.
— В таком случае вы тысячу раз правы, — сказал тюремщик и, почтительно сняв шапку и поклонившись, отворил ему ворота тюрьмы и отпустил на все четыре стороны.